Потом заломило всё тело. Кажется, каждую косточку и мышцу. Павел мысленно провел ревизию всего тела. Перечислял про себя на латыни названия мышц снизу вверх, а названия костей сверху вниз. По результатам выходило, что у него ушибы ног, спины и, что обидно затылочной части головы. Переломов, слава богу, не выявилось. Но это он ещё толком шевелиться не пробовал.

Потом потихоньку стало проясняться зрение. Свет был яркий. Длинная лампа дневного освещения издавала неприятный угрожающий гул и моргала, рискуя дать искры и потухнуть в любой момент.

Проморгавшись, Кирсанов попробовал поднять голову и сесть на длинную деревянную скамейку. Лежать на ней было крайне неудобно. Голова закружилась и замутило. Черепно-мозговая травма. Это он и сам может диагностировать. Гематома. Ссадина.

Осталось понять, где это он. По запаху было похоже на приёмное отделение какой-то ночлежки, но никак не на медицинское учреждение. Смущало наличие железной решётки.

Дед ему рассказывал, что раньше были специальные лечебные учреждения для пьяных, где их в чувство приводили. Вытрезвители. И подчинялись они системе министерства внутренних дел. Но сейчас таких учреждений в Петербурге точно нет.

— Где я? — спросил Кирсанов скорее сам себя, чем кого-то ещё.

— Дык, в отделении. В обезьяннике. Но вы, молодой человек, не расстраивайтесь. Фёдор Михайлович, тот вообще на каторге был. И потом написал свои великие произведения, — голос принадлежат человеку из другого угла железной прямоугольной клетки. Сильно заросшему и явно давно не принимавшему ванну.

— Какой Фёдор Михайлович? — с трудом соображал Павел.

— Достоевский, батенька… Какой же ещё? Он, конечно, не солнце нашей поэзии. Но вместе с его сиятельством Львом Николаевичем продвинулись дальше всех в мировое сообщество.

— С Толстым? — Кирсанов всё ещё никак не мог понять, причём тут писатели.

— С ним! Слава богу, а то я думал нынешние молодые люди и читать не умеют.

— Я умею, — буркнул Павел и снова потрогал шишку на затылке, — Но не могу понять, где я всё-таки.

— В полиции. Вас, милостивый государь, ещё вчера привезли. Но, смею заметить, ещё не оформили. Ибо вы изволили быть без сознания.

Павел пытался соображать. Как так? Почему в полицию, а не в больницу? И если его привезли в полицию без сознания, то почему помощь не оказали?

— Вы бы позвонили кому-нибудь. У Вас есть, кому? — в голосе дядьки ясно слышалась тоска. Ему, видимо, и позвонить-то было некому.

Кирсанов снова напряг голову. Звонить? Ночью? Кому? Единственная идея — Вере. Пусть хоть кто-то знает, где он.

— А как позвонить? — тихо спросил он у бородача, похлопав по карманам. Телефона закономерно не было.

— Сей момент, батенька. Только помните, что звонок у вас один! — бомж поднялся и заскучал в железную пластину рядом с замком, — Эй! Дайте позвонить человеку!

Вера добралась до здания внутри дворов на девятнадцатой линии в полубессознательном состоянии.

В любых других обстоятельствах ей было бы просто жутко идти тёмными, заваленными листьями проходными дворами тёмной холодной ночью. Но сейчас Вера не ощущала страха. Только решительность. Чего бы ни совершил Паша, она его вытащит. Зря что ли училась? "Говном собачьим" себя ощущать категорически не хотелось.

Под пластиковым козырьком входа горела одинокая лампочка. Хромченко не было. Дождь приправился чем-то колким, будто с неба посыпались маленькие острые осколки.

Огонёк телефонного фонарика приближался из темноты. Вера заморгала. Это было похоже на сцену из "Гарри Поттера". Будто профессор Минерва Макгонагалл спешила ей на выручку. "Волшебница" очень скоро обрела знакомые формы Каролины Хромченко. Та явно собиралась в темпе. Ибо на голове у неё был тот самый "писькин праздник".

— Фух, ну, ни гвоздя, ни жезла нам! Заходим. Верунь, ты след в след. Как тень! Не тормози, ты не паровоз. И не хлопай дверью, ей неприятно, — Лина, кажется, даже скорость не снизила на входе. Сунула было лениво поднявшему зад со стула дежурному в нос какую-то корочку. Вера перебирала ногами, стараясь не отстать. И быть тенью Каролины.

Хромченко пулей просвистела внутрь по извилистым коридорам. Егорова следом, только успев удивиться, откуда Линка знает, куда именно идти. Спустя три поворота они оказались в большом помещении.

Клетку справа Вера заметила не сразу.

— Паша! — кинулась она к Кирсанову, неожиданно наткнувшись на металлическую решётку.

— Ну вот, милостивый государь, к вам, прям как к князю Волконскому в рудники. По первому зову, — раздался голос из другого угла клетки. Оттуда же пахнуло так, что у Веры защипало в глазах.