«Найди её. Она ждёт. Она единственная, кто знает всё.»

Елена Северова. Царица Мечей. Стальная Сука. Витязь первого поколения, Архимагистр седьмого ранга, три с половиной века на этом свете. Женщина, которая пришла ко мне во сне — на руинах Красной площади, в финале первой книги моей новой жизни, — и позвала за собой.

Марк говорил о ней. Даниил — упоминал с осторожностью и плохо скрытым уважением. Даже по меркам людей, привыкших к могущественным магам, Северова стояла особняком — импульсивная, непредсказуемая, опасная. «Скора на расправу» — формулировка Даниила. «Бывает, что после её визитов приходится заново отстраивать» — формулировка кого-то из церковников, подслушанная мимоходом.

И она — ждёт. Корнеев встречался с ней в сто сорок третьем году. Она знала о тайнике. Знала о «Совете». Знала, по словам Корнеева — всё. Или почти всё.

Почему она не уничтожила «Наследие» сама? Архимагистр — это стратегическая сила. Одна Северова стоит небольшой армии. Если она знает об их существовании уже не первый век — почему терпит?

Варианты. Первый: не может. «Наследие» защищено кем-то, кого даже Архимагистр не рискует трогать. Кем-то на уровне Архимага — а Архимагов в княжестве пять-шесть, и один из них — умирающий князь. Второй: не хочет. У Северовой свои цели, своя игра, и «Наследие» вписывается в неё каким-то образом, который я пока не понимаю. Третий: ждёт. Ждёт чего-то — или кого-то. Ждёт Витязя, который придёт и станет тем недостающим элементом, которого ей не хватает для действия.

«Она ждёт», — написал Корнеев.

Ждёт ли она меня? Или просто ждёт — любого Витязя, любого союзника, любого, кто окажется достаточно силён и достаточно безумен, чтобы ввязаться в эту войну?

Я не знал. И не мог узнать — не встретившись с ней лично. А встреча с Архимагистром — это не то, что можно организовать по щелчку пальцев. Северова в рядах Наказующих — значит, формально доступна через Даниила. Но Даниил сам сказал: он опасается её импульсивности. Прямое обращение через него — риск. Она может отреагировать… непредсказуемо.

Ладно. Не сейчас. Одно за другим. Дубровин. Бункер. Северова. Три цели — три этапа. И каждый следующий зависит от успеха предыдущего.

Я убрал контейнер в тайник, который Василиса показала мне ещё в первый визит — двойное дно в нижнем ящике верстака, закрытое металлической пластиной. Записку оставил при себе — во внутреннем кармане, у сердца. Глупая сентиментальность? Может быть. Но записка, написанная рукой человека из моего мира — из моей бригады, из моего времени — была чем-то большим, чем просто источник информации. Это было доказательство того, что я не один. Что были другие — до меня, рядом со мной, после меня. Что цепочка не оборвалась.

— Наблюдатели, — сказал я Сергею, возвращаясь к насущному. — Их больше, чем я думал. Утром — хвост из Нижнего города, Подмастерье с артефактом. На рынке — стационарный пост, ещё один, посильнее. У церковного квартала в Верхнем городе — Адепт с заказным маскирующим амулетом. Минимум три точки, минимум четыре-пять человек в ротации. Организованная сеть.

Сергей нахмурился.

— Адепт в Верхнем городе — это серьёзные деньги. Подмастерья с артефактами — тоже не дёшево, но терпимо. Адепт — это уже другой уровень. Кто бы ни стоял за этим — у него ресурсы.

— Дубровин?

— Или тот, кто стоит за Дубровиным. «Совет». — Сергей потёр подбородок. — Каменка пала четыре дня назад. Связной амулет дальнобойностью в сто вёрст — если у Ворона был запасной, кто-то мог отправить сигнал до того, как мы зачистили шахту. Или после — если кто-то из гарнизона ушёл, а мы не заметили.

Я вспомнил штурм. Хаос, огонь, дым, крики. Варфоломей зачищал шахту снизу, мы с Сергеем дрались с Вороном наверху. Могли ли один-два человека ускользнуть в суматохе? Через вентиляцию, через боковые штреки, через какой-нибудь лаз, о котором мы не знали?

Могли. Конечно, могли. В любом штурме есть процент потерь — и процент ускользнувших. Абсолютная зачистка — миф.

— Если «Наследие» знает о Каменке, — сказал я, — они знают, что мы их враги. Наблюдение за мастерской — логичный следующий шаг.

— Тогда слежка за Дубровиным становится вдвойне рискованной. Если они знают о нас — они будут ждать, что мы попытаемся выйти на их людей в городе.

— Будут. Но у них нет выбора — Дубровин слишком ценен, чтобы его бросить. Они его не эвакуируют и не заменят. Скорее — усилят охрану, изменят каналы связи. — Я помолчал. — Значит, нам нужно действовать быстро. Пока они перестраиваются.

— Послезавтра?

— Послезавтра. Ты будешь готов?

Сергей посмотрел на свои руки. Сжал кулаки — медленно, с усилием, проверяя хватку. Разжал. Снова сжал. Кивнул.

— Буду.

Я потушил свечу.

В темноте подвала — абсолютной, глухой, экранированной — я лежал и думал о Корнееве. О человеке, который прожил полтора века в чужом мире, выследил двенадцать бункеров, нанёс их на карту, оставил тайник для тех, кто придёт после — и ушёл в неизвестность, преследуемый «Советом». Жив ли он? Или его кости белеют где-то в лесу, в овраге, в заброшенных руинах, и даже имени его никто не помнит?