Два стражника у ворот — оба Адепты, в полном облачении, с жезлами и рунными мечами. Посмотрели на документ. Посмотрели на меня. Один — старший, с сединой на висках и шрамом через подбородок — задержал взгляд чуть дольше, чем требовала формальная проверка.

— Консультант по артефактам, — сказал он, не спрашивая — читая с бумаги.

— Верно.

— Северо-западная башня — прямо и налево за собором. Вход с внутреннего двора. Ключ — у сторожа. Покажете ему допуск.

— Благодарю.

— Не задерживайтесь дольше, чем необходимо.

Сказано было без угрозы — но с весомостью, которая не оставляла сомнений: здесь не гуляют, здесь не задерживаются, здесь приходят по делу и уходят, когда дело сделано. Я кивнул и прошёл внутрь.

Внутренний двор церковного квартала — квадрат мощёного камня, окружённый зданиями с четырёх сторон. Тихо. Пусто — ни одного человека, только ветер гоняет по камням сухой лист. Слева — корпус резиденции Наказующих: серые стены, железные ворота, ни одного окна на первом этаже. Там, за этими стенами, Даниил сидел в своём кабинете и вёл войну с тенями. Справа — казармы: из-за закрытых дверей доносился приглушённый лязг оружия — утренние тренировки.

А прямо передо мной — Собор.

Собор Святого Михаила.

Я остановился. Не потому что хотел полюбоваться — потому что нужно было несколько секунд, чтобы осмыслить увиденное.

Пять куполов. Центральный — огромный, не менее тридцати метров в диаметре, покрытый серебром, которое даже в пасмурный день отражало свет так, что казалось, будто купол светится изнутри. Четыре малых — по углам, пониже, но тоже серебряные, тоже сияющие. Рунная вязь опоясывала каждый купол — не декоративная, рабочая, активная: я чувствовал её на расстоянии, как чувствуешь гул трансформатора, когда стоишь рядом. Мощная, многослойная защитная система, работающая триста лет без перерыва.

Стены — белый камень, потемневший от времени до цвета старой кости. Узкие стрельчатые окна с витражами — красные, синие, золотые. Входные двери — дуб, обитый бронзой, с рельефом: архангел Михаил, поражающий змея. Над дверями — розетка из цветного стекла, рунный круг, священные символы.

Красиво. Мощно. Впечатляюще — даже для человека, который видел купол американского Капитолия до того, как от него осталась воронка.

Но я пришёл не любоваться. Я обогнул собор справа, прошёл вдоль стены — рука машинально скользнула по камню, и пальцы ощутили гул защитных рун, вибрирующий в кладке — и вышел во внутренний дворик с северной стороны. Здесь было ещё тише. Маленький двор, вымощенный серым сланцем, с одинокой яблоней в углу — голой, зимней, но живой. У основания северо-западной башни — низкая деревянная дверь, неприметная, без украшений.

И сторож.

Старик. Тощий, сгорбленный, в потёртой рясе и шерстяной шапке, натянутой на уши. Сидел на каменной скамье у двери, грел руки над крошечным магическим огоньком, плавающим в глиняной плошке. Посмотрел на меня снизу вверх — мутными, слезящимися от холода глазами.

— Допуск, — сказал он. Не спросил — потребовал, одним словом.

Я протянул документ. Старик взял, поднёс к лицу — близоруко, щурясь, — и прочитал. Губы шевелились: разбирал по слогам. Потом посмотрел на печать. Потрогал пальцем сургуч — проверял на ощупь, не подделка ли. Медленно, основательно, как человек, которому спешить некуда и незачем.

— Архив, — сказал он наконец. — Давно никто не приходил.

— Давно — это сколько?

— Год. Может, больше. — Он встал, достал из-за пазухи связку ключей — тяжёлых, железных, на толстом кольце. Нашёл нужный — длинный, с замысловатой бородкой — и вставил в замочную скважину. Повернул. Дверь отворилась с протяжным, стонущим скрипом. — Не трогайте свитки на верхних полках. Они рассыпаются.

— Понял.

— И не курите. — Он посмотрел на меня строго. — Тут бумага. Вспыхнет — и Собор за ней.

Я не курил уже триста лет. Но вслух этого не сказал — просто кивнул и вошёл.

Винтовая лестница — узкая, каменная, стёртая тысячами ног за столетия. Ступени неровные, с выщерблинами, покрытые тонким слоем пыли, на которой отпечатались только мои следы. Сторож не соврал — здесь давно никто не бывал.

Магический фон внутри башни был плотным, насыщенным — как будто воздух стал чуть гуще. Защитные руны собора работали и здесь, пропитывая каждый камень, каждый шов кладки. Святая магия — я ощущал её как тепло, не враждебное, но настойчивое, проверяющее, ощупывающее. Если бы я нёс в себе тёмную магию или проклятие — руны отреагировали бы мгновенно. Но я был чист — насколько может быть чист человек с модифицированной ДНК и аурой, изменённой осквернённым биореактором. Руны прощупали меня — и пропустили. Видимо, не нашли того, что было бы причиной для тревоги.

Или просто не были настроены на то, чем я являлся. Витязей не существовало, когда эти руны создавались. Мы — слепое пятно в их системе координат.

Архив занимал два этажа башни — второй и третий. Первый, куда я попал с лестницы, был пуст: голые стены, каменный пол, узкое окно-бойница, через которое сочился серый свет. Второй — стеллажи. Деревянные, потемневшие от времени, уходящие к потолку. На полках — свитки, тетради, папки, перевязанные бечёвкой, стопки пожелтевшей бумаги. Пыль лежала толстым слоем — ровным, нетронутым. Запах — старая бумага, сухое дерево, мышиный помёт.