Этот яд отравляющий душу, и дарящий такую мучительно-сладкую пытку сердца бьющегося, кажется, только ради одного желания, достоин одного определенного и такого нужного признания от той что ни все равно, что также отравлена этой гремучей смесью, но все еще находит в себе силы бороться. Только мне эта борьба более не нужна… Война проиграна, а враги повержены, остался только один, последний едва удерживающийся на ногах и самый старый давно знакомый мне враг, легко ломающийся под натиском так тщательно сдерживаемой агонии чувств.

Я отрываю глаза от мельтешащей толпы, и с горькой надеждой смотрю на пустое место около лестницы, возможно еще хранящее еле ощутимый запах сладковатых духов…

— Кого ты там ищешь?

— Никого.

— Я, по-твоему, дура?

— Я этого не говорил…

— Она здесь, да? — Ника улыбается, стараясь скрыть затаенную усмешку, и нарочито медленно убирает руки с моих плеч.

— А в чем проблема? Ты разве не за этим тут сидела?

— Я не позволю себя использовать, — гневно цедит Вероника мне прямо в лицо, и я не удерживаюсь от ухмылки:

— Что неприятно? — глаза напротив удивленно распахиваются, но Ника практически сразу берет над собой контроль.

— Месть, значит…

— Думай, что хочешь, — желания спорить или что-то доказывать ей нет ни капли, однако Ника все никак не успокоится.

— Я не буду для тебя трамплином.

— Так не будь…

— Вот кем ты стал? Не думала, что ты способен на подобное…

«Я и сам не думал…» — острая мысль пронзает голову, отчего я сжимаю челюсти до скрипа зубов…

Воспоминания того вечера до сих аукаются в голове стихийными проблесками памяти, а буйная фантазия сама дорисовывает все необходимое и такое болезненное, отчего внутри все скручивается в тугой узел: отрешенный взгляд Леры, окаменелой статуей застывшей у основания лестницы, ее бескровные губы, и вмиг побледневшее лицо…

Картина кажется туманной, будто скрытой за завесой сна, но постоянные попытки воспроизвести несбывшееся в действительности, помогают придать ей красок. Карие глаза начинают смотреть более выразительно, поблескивая в темноте клуба укором ревности или ненависти, не имеет значения, только бы не тем, тихим тщательно скрываемым осознанием вкупе с прощанием, так и не сорвавшимся с ее губ…

Лера приходила прощаться, рвать все концы, ради блаженного избавления от мук совести и всей остальной лабуды, которая удерживала меня эти годы, но будь я проклят, если позволю ей уйти после того, как все мыслимые преграды были уничтожены…

Я был готов начать с начала, уехать, оставить их с Киром вдвоём или порознь, если бы только не чувствовал и не видел ее метаний, внутренних скрытых даже от самой себя, и кто бы знал чем кончился бы тот вечер, когда Лера застала меня с Никой.

Мы бы, наверняка, ссорились, орали, а затем быть может некий неведомый импульс, заставивший Леру тогда сбежать посреди ночи от меня, снова загорелся бы в ней, и окончательно уничтожил границы. Не дал бы время на раздумья, на укоры совести и подчинил бы порыву, но жизнь, сука, все любит вставлять палки в колеса.

Так что пусть уж лучше Лера ненавидит, но знает, в полной мере ощущая это грудной клеткой, отчего именно отказывается. Пусть это грязно, бесчестно и подло, но мне видимо нужно быть на грани смерти или измены, чтобы видеть зажигающееся в ее глазах безумие.

Рядом раздается грохот, отвлекая от мыслей, но я и бровью не веду мало ли кого на это раз принесло к бару. Контингент трезвенников покинул ряды клуба еще пару часов назад, а заплетающиеся языки молодежи сегодня явно не мой формат.

Я лениво беру стакан с едва видимыми остатками на дне, и собираюсь уходить, как в поле зрения попадает темная почти сливающаяся с барной стойкой сумка, явно выделяющаяся размером и простотой на фоне тех, миниатюрных сверкающих вещичек, что обычно носят с собой девушки в подобных заведениях.

Я слегка поворачиваю голову, чтобы разглядеть хозяйку и почти тут же сожалею…

— О, Боги, сегодня мне точно не до тебя, — отмахиваюсь я от девчонки как от проказы, и поспешно пытаюсь удалиться.