Заключенной со второго этажа, с учетом ее женского пола, Егор разрешил освободить ноги, а руки связать спереди.

К вечеру все устали, но начальник тюрьмы составил график дежурств — двое спят, а третий контролирует пленников, бегая вверх и вниз. Поскольку по этому документу развернулись дебаты, Верочке удалось услышать важную часть секретного списка. Анна спала последней — с четырех утра и до шести.

Уже в десять вечера Вера заснула. А проснулась в пятом часу, как и задумала… Она приоткрыла правый глаз и осмотрелась.

Анна сидела в раздолбанном дачном кресле и сладко спала… Костя, который в это время должен был проверять посты, бегая вверх и вниз, не проявлялся.

Верочка покрутилась, проверяя скрипучесть кровати… Нормально! Диванчик издавал лишь легкий убаюкивающий шорох.

Она села и прислушалась. Потом встала и босиком скользнула к столу. Вчера она заметила там инструменты тюремщиков: ножи, ножницы, веревки, скотч. Глаза уже привыкли к темноте, да и начинался рассвет. Совсем как прошлой ночью, когда Леша наклонился над ее кроватью… Верочка выбрала нож, взяла его сначала губами, а потом крепко стиснула в зубах деревянную ручку… Лезвие было с пилочкой и его зазубринки не резали веревку, а рвали ее. Или Бог ей помог, или веревка была гнилая, но через две-три минуты она освободилась.

О дальнейших действиях Верочка заранее не думала. Вот она, Анка-тюремщица, вся в ее власти. Вера на цыпочках прошла в угол комнаты. Там заботливый Егор поставил чугунный казан, который предложил использовать как парашу. Пока сосуд был пуст.

Тяжеленная штуковина зависла над головой Анны и с неприятным звуком опустилась ей на темечко.

Волнуясь, Верочка взяла безжизненную руку и прощупала запястье. Пульс хорошего наполнения. Теперь можно использовать все, что приготовлено на столе: веревки, ножницы, скотч…

Спускаясь вниз, она прихватила с собой два ножа. По одному в каждую руку. По одному на каждого несвязанного тюремщика.

Егор лежал на кровати. Сытин — на полу. Костя сидел, прислонившись к стене… Странно, но все спали!

Верочка на четвереньках проползла к стулу, на котором дремал привязанный Алексей. Переложила ножи в одну руку, приподнялась, поцеловала Сытина в небритую щеку и сразу же ладонью закрыла ему рот. Иначе он мог вскрикнуть. От страха или от радости, что на рассвете его целует красивая девушка.

Но пленник и не думал кричать. Он обладал крепкими нервами, а еще — умом и сообразительностью. Глазами Сытин показал на свои ноги, потом на руки, а в конце многозначительно причмокнул губами.

Убегая, Сытин прихватил лежавший на тумбочке газовый «Макаров». Но на пороге дома он притормозил Веру, и они вернулись к комнате, где мирно спали Егор и Костя.

Алексей лихо свистнул, как охотник, поднимающий дичь, и выстрелил газовой дрянью в глубину комнаты. Сразу же захлопнул дверь и прислушался… Оба спящих вскочили, потоптались и с грохотом свалились.

Выскочив за ворота, первое время они рвались к свободе, не выбирая пути.

Остановились передохнуть, когда начался лес. И тогда Сытин сообщил Вере, что он дурак:

— Ну что мне стоило проколоть шины у серой «Хонды»? А еще лучше — найти от нее ключи и уехали бы как белые люди. Кого боялись, что мешало?

— Но назад нельзя. Вернемся — пути не будет. Да и эти чудаки могли очухаться. Нам в машине много газа попало, а тут один выстрел в огромной комнате.

И они пошли, куда глаза глядят.

Где-то за холмом заурчал мотор и мелькнула серая легковушка. Или «Хонда», или что-то другое, но оно приближалось.

Сытин стащил Верочку с дороги, и они залегли в кустах за обочиной. Как партизаны при захвате языка.

Глава 7

Как любая творческая личность, Семен Маркович был человеком наивным. И художник, и писатель, и актер должны уметь окунуться в некий вымысел и жить в нем, как в настоящем мире.

Несколько дней назад Семену Марковичу предложили роль несправедливо обвиненного. И он органично вошел в образ. Он играл, как гениальный трагик, как Качалов, как Остужев, как Рина Зеленая.

В первый же день Семен обрадовался тому, что его поместили в изолятор временного содержания, в камеру предварительного заключения. Временного и предварительного! Эти слова вселяли надежду. Скоро все изменится!

И изменилось… Ему по всей форме предъявили обвинение в убийстве и перевели в следственный изолятор, в грозное СИЗО. А это уже тюрьма.

В КПЗ добрые люди его просветили, что камера называется хатой, дожка — веслом, а миска — шлюмкой. Его пугали обязательной пропиской со всякими подлянками. Например, нарисуют на стене мужика с кулаками и предложат новичку с ним подраться. Бить по шершавой стене? Руки в кровь собьешь! А всего-то надо сказать: «Не боюсь его. Он слабак. Пусть первым ударит».