Он стал изучать их повадки, места, где они играют, дороги, которыми они ходят в школу. Он превратился в тень, скользящую по улицам, выискивающую свою жертву. Его извращенные фантазии становились все более жестокими, его разум все больше погружался в пучину безумия.

Толя знал, что то, что он собирается сделать — чудовищно. Но он не мог остановиться. Жажда власти, желание контролировать, унижать — все это пожирало его изнутри. Он чувствовал себя всесильным, уверенным в своей безнаказанности.

Он готовился тщательно, планировал каждое свое действие. Он хотел, чтобы они страдали, чтобы они боялись его. Он мечтал о том, как сломит их волю, как заставит их подчиниться. Он представлял себе их крики, их слезы, их мольбы о пощаде.

Эти мысли возбуждали его, давали ему силы. Он чувствовал себя охотником, преследующим свою добычу.

И однажды он выбрал свою первую жертву. Маленькую девочку с аккуратными русыми косичками. Он знал, что она не сможет сопротивляться. Он знал, что сможет сделать с ней все, что захочет. И он был готов.

День выдался пасмурным, небо заволокло серыми тучами, предвещавшими дождь. Девочка возвращалась из школы одна, ее одноклассники остались на дополнительные занятия. Он следовал за ней на расстоянии, стараясь не привлекать внимания. Его сердце бешено колотилось в груди, ладони вспотели. Тот самый момент настал.

Когда девочка свернула в тихий переулок, он ускорился. Настигнув ее, он схватил ее за руку и потащил в заброшенный сарай, стоявший поодаль от дороги.

Девочка закричала, но он заткнул ей рот грязной тряпкой. Он был сильнее ее, сопротивление было бесполезным.

В сарае было темно и сыро. Он привязал девочку к старому стулу, ее глаза были полны ужаса. Он смотрел на нее, наслаждаясь ее страхом. Он чувствовал себя всемогущим. Он начал говорить ей гадости, описывая то, что собирается с ней сделать. Его слова были полны ненависти и злобы.

Девочка плакала, моля о пощаде, но он не слушал. Он был опьянен своей властью.

Алина вынырнула из грязной пучины воспоминаний. Слёзы безудержным потоком лились по щекам. Та сцена в сарае имела продолжение, но более терпеть на себе те муки, через которые прошла девятилетняя малютка перед смертью, Алина не смогла.

Это было не просто чудовищно или бесчеловечно, это находилось за гранью добра и зла.

— Конченый ублюдок! — с этими словами она обрушила свой кулак на убийцу, метясь в шрам.

Её переполняли гнев и брезгливость, но истинно глушила всякое подобие сочувствия жажда отмщения. Хотелось рвать это существо зубами, медленно, методично отгрызать по кусочку, чтобы он прочувствовал каждую секунду той боли, что доставил, чтобы плевался кровью и захлёбывался ей, чтобы собирал с пола свои никчёмные внутренности и пытался впихнуть их в своё жалкое брюхо...

— Лис, Лис, угомонись, — Демон перехватил её под рёбрами и с усилием оттащил от дрожащей твари, которую она молотила кулаками.

Он поставил её в углу, развернул лицом к себе и прошептал, глядя в глаза:

— Он больше никому не причинит вреда. Никому. Дальше я сам. Подыши.

Поразительным образом эмоции Алины усмирили в нём кровожадность. Он видел всё случившееся в её мыслях, узрел всякую мельчайшую деталь. И эти выписанные детской кровью кадры пробудили к жизни собственные воспоминания.

Он увидел тело жены в морге, то, как изуродовали её негодяи... Но боль Алины, её шок от увиденного, перекрыли доступ к негативным последствиям. Саша понял, что просто не в состоянии переключиться в режим насилия. Ему хотелось утешать, а не пытать. Обнимать вместо того чтобы ломать кости и наслаждаться чужими страданиями.

Мрак отступил перед красным огоньком душевных терзаний любимой женщины. Любимой?

Демон подошёл к пареньку, тот шарахнулся в сторону насколько позволяла короткая цепь. Без лишних слов Саша взял ничтожество за грудки левой рукой, подтянул к себе. Охотник за детьми запричитал, словно почуяв смердящий дух смерти. Демон игнорировал его стенания, отключился от происходящего. Его целью было остановить черное как смоль сердце и только.

Его рука, словно выкованная из самого эфира, источала неземное сияние. Синие всполохи, похожие на расплавленное звёздное серебро, пульсировали в такт с биением сердца палача. Свет этот был холодным, почти призрачным, но в то же время обжигающим, как ледяное пламя. Он растекался по комнате, превращая её в сюрреалистичный аквариум, где каждая пылинка вспыхивала крошечной звездой.

Гад забился в конвульсиях, его лицо исказила маска первобытного ужаса. Из горла вырвался звук, похожий на скрежет ржавого металла по стеклу — последний крик обречённого. Его глаза, некогда холодные и расчётливые, теперь были полны нечеловеческого страха, отражая жуткое сияние, которое пожирало его изнутри. В них читалась вся боль его жертв, все слёзы матерей, все крики невинных детей.