Ей и впрямь было плохо, поэтому сцена быстро обрела оттенок натуральности. Шум в ушах напоминал буйство водопада. Колени казались желейными, а ступни — пластмассовыми, как у дешёвой куклы.

В попытке привлечь внимание Алина схватилась за сердце, а потом театрально упёрлась рукой о крышу минивэна и согнулась пополам. Закашлялась. Воздуха действительно не хватало. Руки тряслись.

Позади послышался окрик взволнованной мамочки:

— Девушка, с вами всё в порядке?

Саймон ехал по самому краю дороги, держась максимально близко к стоянке.

Алина обернулась на голос Екатерины. В глаза посмотреть не рискнула. Покачала головой, что можно было трактовать и как «да», и как «нет». И начала падать, резко, точно обухом по голове саданули.

Екатерина бросилась на выручку, что-то заголосила. Её вскрик потонул в звуке работающего двигателя «Урала». Лиса боком рухнула на асфальт, ударилась плечом и ухом. Не слишком сильно, однако же ощутимо.

— Помогите! — закричал Саймон, работая на публику. — Девушке плохо! У кого-нибудь есть телефон? Нужно вызвать скорую!

Его голос эхом разнёсся по округе, заставляя других родителей обернуться. Многодетная мать, забыв обо всём на свете, упала на колени рядом с лицедейкой, её сердце готово было выпрыгнуть от волнения.

— Что случилось? — спросила она, задыхаясь в паузе между словами. — Что с ней?

— Сахар низкий или с сердцем что-то, — ответил Саймон, глядя на Катерину своими пронзительными глазами, затем тоже опустился на асфальт и схватил Алину за запястье, якобы прощупывая пульс. — Я видел, как она схватилась за сердце. Скорая будет нескоро, а на мотоцикле её не увезёшь. У вас есть возможность довезти её до больницы?

— Конечно! — воскликнула женщина, уже открывая заднюю дверь минивэна. — Быстрее, положите её сюда.

— Я врач, — неожиданно добавил Саймон, помогая уложить девушку на заднее сиденье. — Я осмотрю её по пути.

Доверчивая жертва кивнула и поспешила за руль. Она завела двигатель, и минивэн плавно тронулся с места, увозя с собой всю троицу.

— Не волнуйтесь, — произнёс Семён, наклоняясь к водителю. — Всё будет хорошо.

Алина приоткрыла один глаз, увидела перед собой кремового цвета потолок в салоне автомобиля. Чувство гадливости скукожило желудок.

— Я работаю в восьмой клинической на Баумана, знаете где это?

— Ново-Ленино? — предположила Екатерина. Голос слегка подрагивал, выдавая волнение.

— Именно. Езжайте спокойно, не торопитесь, соблюдайте правила. С девушкой всё хорошо, она дышит. Пульс слегка учащен, но в целом угрозы для жизни нет.

Алина хмыкнула про себя. Да, они сами угроза.

— Меня, кстати, Семёном зовут, а вас?

— Катя.

— Вы молодец, Катя, что откликнулись. Не бросили человека в беде.

— Да как можно? Даже если бы спешила на работу... лучше опоздать. Вдруг у девушки что-то серьезное. Приступ или...

Они завели пустую беседу о самопожертвовании и готовности всегда придти на выручку. Алина слушала вполуха. Она присмотрелась к слабому свечению, что исходило от самаритянки.

Робкий свет мерцал подобно далёкой звезде, чей луч добирается до земли сквозь бесконечность космоса — такой же чистый и такой же далёкий.

Это сияние — словно дыхание младенца, едва уловимое, трепетное. Оно исходило от её сердца, переполненного любовью к детям, теплом материнства и состраданием к чужой утрате. В нём ощущалась вся её душевная чистота.

Не было в нём триумфа или силы праведного гнева. То был свет прощения — своего рода искупление без вины. Он подобен утренней росе, что ложится на траву тихим летним утром, — такой же нежный и такой же необходимый миру.

Саймон рассмеялся какой-то шутке. Катерина поддержала его хохот своим — грудным, переливчатым, будто некая целительная песнь.

Алина внутренне подобралась. Очень не хотелось отвечать женщине черной неблагодарностью, однако выбор невелик. Она резко села, вмиг достала из кармана пистолет и нацелила дуло прямо в бок водителю.

— Тихо и без фокусов, — прошипела она, ненавидя каждую секунду этого мерзкого спектакля. — Ещё два километра прямо, потом сворачивай направо. Я скажу, где. И не дёргайся, ясно?

Саймон перестал лучиться симпатией, скрестил руки на груди и откинулся на спинку сиденья. Уставился в окно, словно абстрагируясь от происходящего.

Катерина побледнела до синевы. Разинула рот в немом удивлении.

— Господи, что... Вы... Зачем?

— Рот закрой, — в сердцах воскликнула Лиса и сильнее вдавила ствол пластиковой игрушки в бок жертвы. — Едь и помалкивай.