— Забыл задать вам один вопрос. Какими духами вы пользуетесь?

— Самыми лучшими, разумеется. А что?

— «Нина Риччо»? — Он намеренно исказил знаменитую фамилию.

— О, да вы никак разбираетесь в женской парфюмерии? Похвально, товарищ следователь! Да, именно этими духами. Только, умоляю вас, не Риччо, а Риччи. Не надо коверкать прекрасный благозвучный французский язык!

— Учту ваше замечание на будущее, — мягко согласился Горшков. — А зачем, Лилия Эрнестовна, вы возвратились в то воскресенье в Дом свиданий?

— Что-о-о? У вас неверные сведения. Я не одна в городе пользуюсь духами «Нина Риччи». Если вы на этом основании сделали такой поразительный вывод! — Она явно насмехалась.

— У меня есть свидетель.

— Да? Устройте очную ставку, и я плюну ему в физиономию. Я была о вас лучшего мнения. — И она бросила трубку.

«Нет, это не она. В ее голосе — одна издевка и ни малейшего испуга. Тогда кто? Ли-Чжан маленького роста. Но если Пышкин сидел на корточках, ему могло показаться, что женщина выше, чем на самом деле. И тень увеличивает размеры… Какими духами пользуется китаянка?»

* * *

Георгия обесчестили в тюремной камере. Едва он переступил порог, кто-то громко свистнул и восторженно завопил:

— А вот и дамочка пожаловала! — И ернически: — Как твоё фамилиё?

Георгий испуганно замер и вздрогнул от заскрежетавшего за спиной замка.

— Пышкин, — робко ответил он.

— Охо-хо-хо! — залилась вся камера громовым хохотом.

— Ну, уморил, ну, потешил, — сказал тот же голос с верхних нар. — Ги де Мопассан? Как же, как же! Читали в детском садике.

Проснулся Георгий козлом, петухом, крысой с кличкой Пышка, прилипшей мгновенно и намертво на все три года лагерей. Отныне в камере место его было возле параши. А в зоне им как хотели, так и помыкали «мужики». Трусливый и женственный, Георгий свыкся постепенно со своей печальной и постыдной участью и научился даже извлекать из этого пользу, пристраиваясь в любовники к авторитету в зоне.

Один из авторитетов и нашел его после освобождения и впился в беднягу, как клещ. Не только сам пользовался, но и клиентов пощедрее подыскивал в качестве сутенера. Слабохарактерный Пышкин и не думал сопротивляться, мечтая иногда, чтобы его благодетель подох какой-нибудь мучительной смертью, например от рака. Забывался он лишь в танце, невесомо паря по сцене, проживая не одну чужую жизнь. Остальное время — прозябание в однокомнатной конуре — без жены, без детей, без друзей, один как перст. А возраст неуклонно приближался к тридцати. Георгий старался не думать о будущем: балерун на пенсии — это что-то ужасное.

МИМОЗА

Спросив у Горшкова разрешения, Зилова обзвонила девочек и собрала их в своем кабинете. В десять минут восьмого вечера они все были на месте, кроме Пышкина, его решили не беспокоить, чтобы не шокировать остальных. Горшков тоже присутствовал, удобно расположившись в кресле, откуда он мог наблюдать за собравшимися. Матильда Матвеевна коротко объяснила причину, по которой вызвала их. Особого смятения среди женщин не произошло. Большинство уже знало о смерти Павловой, то есть Маргаритки. Те, что услышали только что, вообще ее не знали. Тем более что фамилия не называлась, только прозвище. Горшков понял, что хозяйка сумела предупредить тех женщин, которые приглашались в прокуратуру, чтобы они молчали о том, как и где умерла одна из служащих. После долгой паузы кто-то подал голос:

— А когда похороны?

Зилова ответила.

— А можно присутствовать?

— Почему бы нет. У нее не было близких. Думаю, нам всем следует отдать последний человеческий долг, даже тем из вас, кто ни разу не видел ее. Я не настаиваю, конечно. По причине неожиданной смерти Маргаритки наш дом некоторое время не будет принимать гостей. Я сообщу вам, когда все устроится.

Горшков заметил, что те женщины, с которыми он беседовал, прекрасно поняли, о чем речь. Другие, если и не поняли, от вопросов воздержались. «И правда добропорядочный дом, вышколенные сотрудницы. Не бордель, а дипломатический корпус». — Он сожалел, что потерял время, не почерпнув дополнительной информации. Женщины по одной расходились, он тоже направился к выходу, кивком головы попрощавшись с Зиловой. Инструкции по поводу телефонных звонков он дал ей заранее, еще перед сбором женщин.

Он шел по коридору, когда его окликнул робкий голос:

— Извините, товарищ!..

Он остановился и обернулся. Рядом стояла хрупкая темноволосая молодая женщина с миловидным лицом. Ее нельзя было назвать красавицей, но во взгляде темных опушенных ресницами глаз, в ямочке на левой щеке было что-то невыразимо притягательное. У нее был робкий и застенчивый вид, и, вероятно, ей стоило труда окликнуть его. Теребя смущенно желтый шелковый шарфик, обнимающий шею, она, запинаясь, спросила:

— Вы… простите, пожалуйста… вы… не из милиции?

— Не совсем. Я старший следователь прокуратуры, Горшков Евгений Алексеич.

— Но почему? Разве она не просто умерла?

— Как вас зовут?

— Мила. Людмила Ушакова.

— Вы не торопитесь? Мне кажется, здесь не совсем удобно, не совсем удачное место для беседы.

— Да, вы правы.

— Если вы не возражаете, мы можем посидеть на скамейке в скверике за гостиницей.

— Хорошо, — она бегло улыбнулась, и лицо ее мгновенно похорошело.