Едва я успела перелезть через перегородку и присесть, как с силой хлопнула балконная дверь, и я услышала его быстрые шаги. Я немного выждала, но она за ним не выбежала. Тогда я вернулась к себе, обдумывая, стоит или нет зайти к ней насчет кольца. Я уже приоткрыла свою дверь, а в этот момент в соседней комнате щелкнул замок и, не заперев за собой дверь, Маргаритка куда-то помчалась как угорелая. Я решила подождать. А вдруг она догонит мужчину и они вернутся? Прошло минут десять-пятнадцать, и снова щелкнул ключ. Я поспешила к балконной двери, убедиться, что она вернулась одна. Она сидела в кресле, и лицо у нее было как у мертвой. Я смотрела и не могла отвести глаз, будто меня кто силой принудил смотреть. Потом она поднялась с кресла и бесцельно стала ходить взад и вперед по комнате, потом вдруг заторопилась, полезла в тумбочку возле кровати, достала оттуда моток веревки или бечевки, размотала и разложила на кровати в два ряда. Пока я ломала голову, зачем ей веревка, она подняла ее, выключила свет. Почти сразу загорелся свет в ванной, было видно через неплотно прикрытую дверь. Я вернулась к себе… — Она замолчала, глядя прямо перед собой.

— Вы и в тот момент не догадались, что она собирается сделать? — хмуро спросил Горшков.

Она повернула голову и посмотрела на него пустыми глазами.

— Не знаю, не помню, мне стало страшно, и я ушла, — ее голос прозвучал глухо и отрывисто.

— Через какой промежуток времени вы все же вошли в комнату Павловой? — Ему претило произносить прозвище.

— Павловой? — непонимающе переспросила Роза. — А, ну да, конечно. Не знаю, не помню, сколько времени я просидела в страхе и оцепенении, может, полчаса, может, час. Да, я пошла, мне не давало покоя кольцо. Свет в ванной горел, я попыталась открыть дверь, но что-то мешало. Наконец мне удалось протиснуться внутрь, и я едва не завизжала и не кинулась вон, помню, зажала рукой рот и закрыла глаза, присев на край ванны. Потом… нет, я не могу… — Она неожиданно вскочила со стула, вид у нее был как у загнанного зверя: взгляд блуждал по комнате, как по клетке, пальцы рук конвульсивно сжимались и разжимались.

Горшков нажал кнопку, вошел милиционер. Роза вдруг бросилась мимо него к двери с криком:

— Пустите меня, пустите! Я не могу… это пытка… я была не в себе…

Милиционер успел задержать ее, крепко схватив за руки. Роза билась головой о его грудь и продолжала выкрикивать — уже со злобой.

— Я не вешала ее… она сама… дура несчастная… из-за этих скотов… я сняла кольцо… оно ей все равно уже не нужно было… если бы не я, то кто-нибудь другой… — Она наконец замолчала и затихла.

Милиционер усадил ее на стул и отпустил. Роза медленно взяла сумочку, достала сигарету, щелкнула зажигалкой…

«Почему ей оставили сумку? Не положено, — мельком подумал Евгений Алексеевич. Если после исповеди он поневоле проникся сочувствием к Розе, то теперь от него не осталось и следа. — Она лжет, наверняка ведь догадалась, что задумала Павлова, может, и обрадовалась, думая о кольце. Не побоялась снять с трупа, бесстыжая. Ждала, пока человек покончит с собой, и пальцем не шевельнула, чтобы попытаться спасти. Была бы возможность, и понаблюдала бы, пожалуй, за приготовлениями и за всем остальным. — Горшкова даже передернуло от чудовищных мыслей, пришедших в голову. — Права была Лилия, уж в этой женщине точно живет убийца».

— В чем меня обвиняют? — спросила Ли-Чжан.

— Обвинение выносит прокурор, а я расследую степень вашей причастности к самоубийству Павловой. Во всяком случае, наказание за мародерство вам обеспечено, — не без злорадства заявил Горшков.

— Почему не кража? — равнодушно спросила Роза.

— Крадут у живых. Подпишите.

Милиционер увел задержанную, а перед мысленным взором Горшкова не исчезало видение: Павлова со шнуром в руке и наблюдающая за ней китаянка. А человек готовился к смерти… Ли-Чжан призналась: она была последней, кто видел Павлову в живых. Отпала надобность выяснять, какими духами она пользуется.

ГРОЗНЫЙ

— Это он, я узнала его по голосу, — Зилова возбужденно дышала в трубку. — Я говорила с ним, как вы велели…

— Он придет? — прервал ее многословие Горшков.

— Да, он попросил Маргаритку, — она прерывисто вздохнула, — на воскресенье, в то же время.

— Гражданка Зилова, не могли бы вы называть покойную по фамилии? — долго копившееся раздражение все-таки прорвалось.

— Я… простите, — она запнулась, — я только повторила за ним, он так назвал, как в прошлый раз: Маргаритка-Маргарита.

— Придете на час раньше, как договорились, — сказал Горшков и положил трубку.

В дверь постучали, и на пороге возник Дроздов.

— Евгений Алексеич, я принес. — Увидев, что у старшего следователя раздраженный и одновременно расстроенный вид, он помедлил, но все же прошел к стулу и сел, положив на колени папку: работа есть работа.

— Человек уже в могиле, а мы все копаемся в его жизни. Ради чего? — Горшков рассуждал, не глядя на коллегу. — Ради торжества справедливости. Только Павловой она уже ни к чему. Будет наказана Ли-Чжан за кражу кольца. Всего-то. А кто накажет ее за то, что она могла спасти человека от петли, но не спасла? Нет в нашем кодексе такой статьи. И слабохарактерную, склонную к авантюрам и пороку Филикову она заманила в притон. Но Елена Михайловна давно уже сама отвечает за свои поступки. Ну, добавится к краже дача ложных показаний… Все равно это мизер. Или возьмем, к примеру, Грозного А. Л. Попробуй подвести его под статью «доведение до самоубийства!» Была бы записка с обвинением… Да, кстати, — Горшков будто очнулся, потер пальцем переносицу, — Мимоза упоминала о письме, которое Павлова бросила в почтовый ящик. Кому оно могло быть адресовано? Как ты думаешь, друг-коллега?

— Может, Христине? Что-нибудь по поводу пакета, — предположил Дроздов.

— Христина Яновна мне бы уже позвонила. А как насчет бывшего мужа? Может, ему?

— Он десять лет как умер, — сказал Сеня и похлопал по папке. — Вот здесь вся история жизни Маргариты Сергеевны Павловой.

— Давай сюда. Интересно, где она взяла конверт и бумагу? В сумке, правда, была ручка… — Горшков помолчал. — Конверты обычно с собой не носят. Отправляйся-ка ты, Арсений, в эту гостиницу, будь она неладна, нет ли там почтового отделения или газетного киоска. Возьми фотографию, может, появится что-то наводящее на размышления. Время было позднее, если она заходила туда, ее могли запомнить. А я пока почитаю, хотя, честно признаться, нет желания подглядывать в замочную скважину. Да еще после исповеди Розы Петровны, — он скривился, как от кислого.