— Надежда Ивановна, успокойтесь, пожалуйста! Разве я предъявил вам обвинение? — он заговорил мягко, увещевательно, будто с малым ребенком.

— Да, да, простите… я так растерялась. — Она достала из кармана серенького короткого пиджачка маленький носовой платок, промокнула щеки, глаза. — Простите, это так неожиданно. Я что-то не так сделала?

— Речь не о вас. Вернее, не о вашей работе, то есть не о вашем занятии, — Сеня совсем запутался. — Короче, меня интересует все, что вы можете сказать о Маргарите Павловой.

— А кто это? — ее удивление прозвучало искренне.

— Ее прозвище Маргаритка.

— А-а-а, у нее карие глаза и светло-каштановые волосы и еще кольцо с зеленым камнем. Да? — видно, она вполне оправилась от испуга.

— Да, таковы ее приметы. Как хорошо вы ее знали?

— Я вообще ее не знала. Видела мельком раза два. А кольцо в глаза бросилось, когда однажды она спускалась по лестнице впереди меня и держала руку на перилах.

— Так когда вы были в том доме последний раз?

— В воскресенье вечером.

— А точнее? В котором часу пришли и когда ушли?

— Пришла в восемь, а ушла в полдесятого.

— Вы кого-нибудь встретили на лестнице или в коридоре?

— Нет. Хозяйка назначает время так, чтобы мы не встречались.

— Разве не клиенты выбирают время?

— Точно не знаю, но, по-моему, они тоже не хотят с кем-то встретиться.

— Как же вы разминулись с Павловой? Вы вполне могли встретиться! У нее было назначено свидание в девять тридцать.

— Но она наверняка пришла раньше! Мы всегда так делаем, приходим на десять-пятнадцать минут раньше, чтобы поправить прическу, подкраситься. Не будет же клиент ждать под дверью. Это не положено по правилам.

— Ах, вот как! У вас есть правила внутреннего распорядка?

Она не заметила почти нескрываемой иронии и утвердительно кивнула.

— А клиент? Ее клиент?

— Ой, подождите! — она покусала ноготь. — Вспомнила! Я запирала дверь, когда кто-то прошел за спиной. Я сразу подумала, что мужчина, хотя ступал он легко и неслышно…

— Что же навело вас на мысль, что прошел он? Не она.

— Сильный запах табака. Он стукнул в дверь к Маргаритке, я повернулась, чтобы идти…

— Неужели вы совсем нелюбопытны?

— Не очень, правда! Да и не положено у нас. Не знаю даже, что меня дернуло слегка обернуться, — она явно чувствовала неловкость от своего признания.

— Вы видели его? — с волнением спросил Сеня.

— Мельком. Он уже входил. Я сразу отвернулась.

— Но хоть что-нибудь можете сказать о нем? Высокий, низкий, худой, толстый, в костюме, в плаще, в шляпе, в кепке, лысый, длинноволосый…

— Я попробую. Боюсь напутать, у меня плохая зрительная память, — она замялась. — Вроде довольно высокий, скорее худощавый, но не худой, в темном пиджаке, волосы как бы ежиком, профиль красивый. Все! Хозяйка свет экономит, в коридоре всего две лампы дневного света. Так что много не разглядишь.

— Однако! За секунду-две, что вы его видели, и выдать такой портрет! — Сеня восторженно щелкнул пальцами. — Блеск! Хотя таких мужиков — пруд пруди. Но, по крайней мере, есть свидетель, что клиент вошел. Та-ак!

— А теперь вы можете сказать, что случилось и с кем? — ее лицо снова стало испуганным.

— К сожалению, не только могу, но обязан. Павлова найдена мертвой.

— Какой ужас! Он убил ее?! Но за что?

— Скорее он был последним, кто видел ее живой. Она покончила жизнь самоубийством.

— Какая смелая! И сильная. Я бы никогда не решилась.

«У разных людей — разные мнения о смерти, да еще какие разные! Если жизнь — наказание, то смерть — избавление. Кто это сказал?» — промелькнуло в мыслях.

— У меня все. Пока. Распишитесь вот здесь.

— До свидания. Какой ужас! — И Зябликова, сгорбившись, вышла из комнаты.

* * *

«Пусть он убьет меня, но ноги моей больше не будет в этом доме. Не могла такая молодая и красивая женщина покончить с собой. Он убил ее. Этот милиционер скрыл от меня правду. А вдруг этого мужчину поймают? И мне придется опознавать? Да я от страха умру! Зачем я только сказала, что видела его? Растяпа! Но я даже не подозревала, зачем ему все это надо! Мало ли для чего вызывают в милицию». Ноги еле держали, а она шла и шла, боясь остановиться и упасть. Зачем она идет домой, где и стены ненавистны из-за этого гада? Если бы не дети…