— Вы могли и сами впустить его. Если являлись сообщницей…

— А вы заявляли, что фантазеров у вас не держат.

— Это не фантазия, а одна из возможных версий.

— А если я скажу, что солгала, а на самом деле никого не видела?

— Мы с вами не шутки шутим, — нахмурился Горшков.

— Значит, ваши шутки — это версия? А мои — уголовно наказуемы?

— Да, кстати, — Горшков перевел разговор в другое русло, — Павлова носила украшения?

Он почувствовал интуитивно, как женщина напряглась, даже поза ее мгновенно изменилась: всем корпусом она слегка подалась вперед.

— Откуда я могу знать?

— Разве вы ни разу не видели ее?

— Может, раза два.

— А ведь вы довольно наблюдательны, если судить по тому, как точно описали мужчину, — мягко упрекнул он.

— Насчет точности не ручаюсь.

— У меня есть показания еще одной свидетельницы, и они полностью совпадают с вашими.

— Ну, не знаю, почему я не обратила внимание на ее украшения. Может, женщины интересуют меня меньше, чем мужчины?

— Хорошо, на сегодня достаточно. Распишитесь, — он пододвинул к ней бланк протокола.

* * *

— Евгений Алексеич, еле дождался конца вашей беседы, — в кабинет ворвался сияющий Дроздов. — Пальчики-то есть в нашей картотеке! Неизвестный — некто Антон Лукич Грозный.

— Приятное известие. Неужели ты узнал, по какому делу он проходил?

— Увы, пока нет. Но зато разослал шифрограммы по всем колониям. Дело пятнадцатилетней давности, на карточке дата.

— Где-то я уже слышал насчет пятнадцатилетней давности, — Горшков задумчиво потер указательным пальцем переносицу. — Нет, не помню. Пока придут ответы, загляни в адресный стол, возможно, он прописан в нашем городе. Если не приезжий. Можно проверить гостиницы. Интуиция подсказывает, что именно Антон Лукич может пролить свет на это дело. Уверен, он последний, кто видел Павлову живой. Я что-то, друг-коллега, начинаю склоняться к мысли, что перед нами любовная драма с трагическим концом. Вполне допускаю самоубийство, пусть и нетипичное, как выразился наш ас. Только кольцо меня смущает, вернее, его отсутствие. След на пальце говорит о том, что его не снимали много лет, на коже характерные вмятины.

— Ну, а как вам китаянка?

— О, Лилия Эрнестовна была права, теперь и я верю, что она далека от романтики. Как сказал Сухов, Восток — дело тонкое. О, черт! — он стукнул себя по лбу. — Про звезды-то я забыл.

— Про что? — брови Дроздова поползли вверх.

— Свидетельница показала, что слышала звук открываемой балконной двери Розиной комнаты.

— А какой в этом криминал?

— А если действительно Роза имеет гадкую привычку подслушивать и подглядывать? Пусть в этом нет состава преступления. Но при наличии этой привычки она могла услышать и увидеть очень многое и скрыть это от следствия. Неясна, правда, причина. Нежелание раскрывать свой порок? Но она могла сделать вид, что это произошло случайно. Баста! Женская психология — это такие дебри!.. Обедаем и отправляемся на квартиру Павловой, ордер у меня.

Понятые, соседи-пенсионеры, сидели рядышком на диване тихо, как мышки, лишь испуганно переводили взгляд с одного мужчины постарше на другого помоложе. Павлова жила в однокомнатной квартире, скудно обставленной, но чисто прибранной и уютной, хотя за три дня кое-где появилась пыль. Единственной вещью, представляющей интерес для обыска, был старый однотумбовый письменный стол. Поив нем ничего особенного не обнаружилось. Пара пустых конвертов, школьная тетрадь, стержневая ручка — в верхнем ящике стола. Сбоку в коробке из-под лекарств стопка квитанций за квартплату.

— Похоже, эта женщина вела затворническую жизнь. Зачем она устроилась в этот бордель? — вслух высказался Горшков.

— Евгений Алексеич, вот паспорт и трудовая книжка, — как фокусник, Сеня извлек документы из бельевого ящика в шифоньере.

— Ну-ка, что мы здесь имеем… — Горшков перелистал паспорт. — Ба, да Маргарита Сергеевна, оказывается, замужем — за Орловым Вадимом Петровичем. Интересный факт! Но, по-видимому, он здесь не проживает. Разъехались, а развод не оформили. Сплошь и рядом подобные нарушения, сколько лишних хлопот для милиции! — посетовал он. — Ну а что трудовая? Та-ак, интересно. Последняя запись гласит: уволена по собственному желанию. Десять лет назад. На что же она жила? На какие средства? Если в Доме свиданий всего с пол года…

— А где она работала раньше? — полюбопытствовал Дроздов.

— Телефонисткой на междугороднем узле связи.

Кольцо, как тщательно ни искали, не нашли. Других украшений не обнаружили.

— У телефонистки — и вдруг старинное кольцо. Откуда? Не иначе, подарок, — заключил Горшков, заканчивая протокол осмотра квартиры покойной Павловой.

— Смотрите-ка, что я нашел, — Дроздов протягивал книгу, которую он обнаружил под матрасом в изголовье постели.

— Библиотечная. Это уже кое-что. К тому же — просрочена. А это что?

Он потряс книгу, и из нее выпал кусок картона, обернутый папиросной бумагой. Сеня наклонился, поднял предмет с пола и передал Горшкову.

— Фотография.

— И где берут люди папиросную бумагу? Ее уже сто лет нет в продаже, — Горшков аккуратно развернул обертку.

На изрядно пожелтевшей фотографии был запечатлен молодой солдат в форме десантных войск. Приятное лицо с волевым подбородком, прямым носом, твердо сжатым ртом. Глаза смотрели цепко и чуть настороженно из-под густых коротких бровей. «Крутой парень», — подумал Горшков и перевернул фото.