Никита Михайлович опёрся руками на стол и наклонился к Ваське.

— Но есть способ не дать ему выйти сухим из воды. Рассказывай, чем вы с ним тут занимались. Откуда все эти могилы? Когда я всех ваших подельников возьму, Гюнтер не открутится.

— Хотите, чтобы я сам на себя вину взял и сгнил на каторге? — угрюмо спросил Васька.

— А тебе так и так на каторге гнить, — сухо усмехнулся Зотов. — Ты же беглый. Только каторга тоже разная бывает, ты-то это хорошо знаешь. На свежем воздухе лес заготавливать или под землёй, в крысиной норе, руду ковырять по пояс в воде. Есть разница?

— Как будто вы не знаете, — тоскливо пробормотал Васька.

— Знаю, — удовлетворённо кивнул Зотов. — Поэтому говори, Вася, не молчи. Если расскажешь всё подробно, и крови на тебе нет, отправим тебя туда, где хотя бы летом солнышко светит. Будешь спокойно работать и знать, что твой убийца под землёй гниёт. Так что, будешь говорить?

Рябой угрюмо покачал головой.

— У нас так не делается, ваша милость. За это свои же убьют. Придушат ночью или на делянке деревом придавят. За свои грехи под суд пойду, тут ваша взяла. А других топить не стану.

— Дурак ты, Рябой!

Зотов разочарованно выпрямился.

Но тут его отвлёк Леонид Францевич Щедрин, который, присев на корточки, внимательно разглядывал крышку гроба.

— Обратите внимание, Никита Михайлович, — с добродушной улыбкой сказал он. — Здесь в досках дырочки просверлены. Видите?

Щедрин показал на аккуратные отверстия в дереве.

— Выходит, Генрих Леонардович заранее планировал своего помощника живьём похоронить. Да ещё и хотел, чтобы тот помучился подольше.

Зотов бросил взгляд на отверстия и снова повернулся к Рябову.

— Слышишь, Вася? Если бы не мы, ты бы в этом гробу ещё много часов провёл, прежде чем сдохнуть. Повезло тебе, жив остался. Только на каторгу всё равно поедешь, а Генриха Леонардовича суд освободит за недостатком улик. И будет он гулять и посмеиваться.

— Долго не нагуляет, — мрачно ответил Рябой. — У меня тоже друзья есть. Его, собаку, за каждым углом ножичек поджидать будет.

Тут он с надеждой вскинул голову.

— А вы, ваше благородие, эту подлюку к менталисту отведите. Пусть расскажет, как меня закапывал!

— Не могу я его к менталисту без веских улик отвести, Вася, — с притворным сожалением вздохнул Зотов. — Такое признание закон не примет. Да и Генрих Леонардович не позволит так просто в своём мозгу копаться. Упираться станет. А если от этого упорства у него в голове что-нибудь сломается? И поедет он не на каторгу, а в уютную больничку, где его будут кормить три раза в день и горячие ванны ему делать. Нет, Вася, мне доказательства нужны. Улики.

— Тогда ищите сами, — пробубнил Рябой. — Тут я вам не помощник.

— Да, пользы от тебя никакой, — согласился Никита Михайлович. — И что с тобой делать?

— Отправляйте в камеру, а потом на каторгу, — равнодушно ответил Рябой. — Я своё отсижу.

— Так ведь это тебя кормить надо за казённый счёт, — хищно усмехнулся Никита Михайлович. — Охранять. А если ты опять сбежишь, ловить придётся. А это городовым морока. Может, мне с тобой по-другому поступить, Вася? Заколотить тебя обратно в гроб да и закопать в могилу, как ты других закапывал? Там ведь таких могилок целая дорожка. Кто среди них твою найдёт?

Зотов говорил вкрадчиво и спокойно. Но Рябой сразу ему поверил. Он крупно задрожал всем телом и вскинул ошалевший взгляд.

— Не имеете права. Вас за это самого судить будут!

— А кто узнает, Вася? — удивился Зотов. — Ты же бандит, да ещё и в бегах. Был Рябой, и нет Рябого.

— Зачем же такому богатырю пропадать? — добродушно изумился Щедрин. — Никита Михайлович, давайте я лучше из него кадавра сделаю. Мозгов у него, конечно, поменьше станет, зато силы прибавится. Найдём ему простую работу — тяжести таскать. Мне хозяин соседней лавки как раз говорил, что ему грузчик нужен.

— К-какого кадавра? — заикаясь, пробормотал Рябой.

— А ты не знаешь, Василий? — мягко улыбнулся Щедрин. — Для любого некроманта это плёвое дело. Заворожу тебя, выну сердце и положу в баночку. И станешь ты не мертвецом, а так — не слишком живым.

— Да вы что?! — Рябой попытался вскочить, но от страха ноги его не слушались.

Да и городовые навалились сверху и придавили его к стулу.

Я мельком поймал ошалевший взгляд полицейского следователя Прудникова. Приоткрыв рот, Прудников, как заворожённый, смотрел на Никиту Михайловича.