Шрифт:
Дома, похожие на дворцы.
В этом городе трудно было провести границу между жилым домом и дворцом, между казармой и музеем, между доходным домом и поместьем аристократа. Все строилось с одинаковым размахом, с одинаковой имперской убежденностью в том, что даже булочная заслуживает мраморных колонн, а пожарная каланча — позолоченного шпиля.
А дальше, за набережной, за чередой крыш и дымоходов, виднелся Дворец Царей Прошлого. Он не кричал о своем величии — просто стоял, огромный, темно-золотой, припорошенный снегом по карнизам, и молчал. Дворец, похожий на дом. На очень большой, очень старый, очень усталый дом.
Арди выдохнул. Пар повис в воздухе и растаял.
Юноша пошел дальше.
Прохожих, как и все последние недели, почти и не встретишь. Те, кто все же отважился выйти на свежий воздух, пробирались по улицам с осторожной сосредоточенностью людей, форсирующих горную реку. Снег доходил им до колена, а местами, где ветер нагреб сугробы у стен, — и до пояса.
Закутанная в шаль женщина с корзиной вынырнула из подворотни, проковыляла десяток шагов и снова нырнула в следующую, срезая путь дворами. Старик в тяжелой шинели до пят чуть дрожал у газового фонаря и чиркал спичкой, пытаясь раскурить изогнутую трубку. Пальцы почти не слушались, спички ломались, но старик не сдавался, и рыжие вспышки серных головок выхватывали из темноты его обветренное лицо с белыми усами.
Двое мальчишек — непонятно откуда взявшихся в такой час — тащили за веревку санки, на которых отдыхала поленница дров, и хохотали каждый раз, когда санки застревали в очередном сугробе. Их смех звенел в морозном воздухе, чистый и тонкий, и разносился далеко-далеко.
В зимней тишине звуки жили долго.
На проспекте Памяти Арди обогнал автомобиль. Одинокий, черный, облепленный снегом по самую крышу, он полз по проспекту на первой передаче, буксуя и рыча мотором. Круглые фары выхватывали из темноты два конуса снежной пыли, и в их свете казалось, что машина не едет, а плывет сквозь белую муть. У тротуара стояли еще несколько автомобилей — брошенных, занесенных, осиротевших.
Их хозяева, видимо, сдались еще днем и ушли пешком, оставив свои машины вмерзать в сугробы. Один автомобиль — приземистый, с длинным капотом и раздутыми крыльями — оказался засыпан так, что превратился в снежный холм с торчащим боковым зеркалом. Другой, дерзко высунувший нос из-за угла, замер в нелепой позе, уткнувшись передним колесом в гранитную тумбу. Белый настил облепил его ветровое стекло и замерз, превратив в слепца. Машина, видимо, так и останется с белыми, незрячими глазами в ожидании весны.
Арди свернул с проспекта в переулок, и город сразу стал другим. Узкие линии между домами жили по своим законам. Здесь, даже в Центральном районе, не встретишь Лей-фонарей — только газовые лампы через каждые тридцать шагов. Между ними пролегали полосы густой, бархатной темноты, в которой снег из голубого постепенно становился серым.
Дома теснились все ближе. С карнизов свисали гирлянды сосулек. Толстых, кривых, мутно-белых, похожих на оплывшие свечи. С крыши где-то впереди с грохотом сошла лавина снега, обрушив целый пласт прямо на тротуар.
Арди остановился, переждал, потом перелез через свежий завал и пошел дальше.
В переулке было тихо. Так тихо, что Арди слышал, как потрескивает газ в ближайшем фонаре и как где-то далеко, за несколькими кварталами, скрипят полозья — кто-то все же предпочел сани. Снег глушил все звуки, укутывал город в вату, и каждый шаг Арди — мягкий, глубокий, с тихим хрустом — казался ему громче выстрела револьвера капитана Пнева.
Юноша вышел на площадь. Небольшую, круглую, с гранитной колонной посередине. На её вершине в зовущей за собой позе застыл мужественного вида человек.
Кого-то чествовали, кого-то помнили, вот только табличку замело.
Вокруг площади снова грудились дома, и в одном из них, на втором этаже, горело окно. Желтый, теплый прямоугольник света падал на снег, и в этом свете Арди различил кошку — рыжую, пушистую, сидевшую на подоконнике по ту сторону стекла. Кошка смотрела на него. Арди остановился и тоже посмотрел на кошку. Так они и провели несколько секунд — юноша посреди заснеженной площади и кошка в теплом окне, — а потом кошка зевнула, показав розовую пасть, и исчезла в глубине комнаты.
Арди улыбнулся. Легко и искренне.
Он пошел дальше. Снег продолжал падать — неспешный, густой, равнодушный ко всему. Лей-фонари горели голубым. Газовые лампы — желтым. Город молчал, засыпал, натягивал на себя снежное одеяло и просил, чтобы его не тревожили. Желательно до весны. А еще лучше — до недели Гроз.
И Арди не тревожил.
Он просто шел — мимо дворцов, похожих на дома, мимо домов, похожих на дворцы, мимо замерзших каналов, мимо спящих автомобилей, мимо одиноких фонарей — шел, и Метрополия впускала его в себя. Молча, как впускают старого знакомого, которого не нужно ни о чем спрашивать и ничего рассказывать.