— Она сказала, что в конце мама очень тихо свернулась клубочком у папы на кровати. И что папа умер у неё на руках.

После этого братья больше не сказали друг другу ничего. Они просто сидели у пианино в пустом доме, пили папино пиво и изредка поглядывали друг на друга маминым взглядом. Когда банки опустели, Тед унёс их на кухню и сполоснул. Потом достал из морозилки ужин, съел — хотя не был голоден, — и оставил тарелку немытой на столе.

В тот вечер он лежал у себя в подвале и слышал, как старший брат нетвёрдо бродит по комнатам наверху, останавливается в каждом дверном проёме и шёпотом желает всем привидениям спокойной ночи.

Ночь была тёплой, окно подвала стояло открытым, и Тед учуял мамины сигареты, когда она вернулась домой. Она вышла из машины подруги, опустилась на крыльцо и глубоко затягивалась — набиралась сил, чтобы войти обратно в жизнь, полную обязательств. Она, наверное, никогда не знала, как объяснить, что любит своих мальчиков, и у них тоже не было слов — потому что кто бы их научил? Но когда мама вошла в дом, она нарочно наступала на каждую половицу, о которой знала, что та скрипит, — чтобы они знали: она здесь. А когда она зашла на кухню, то увидела немытую тарелку, которую Тед оставил на столе, — чтобы она знала: он наелся и она хорошая мать. Она вымыла её и на мгновение почувствовала себя таковой.

Когда она легла спать, за дверью её комнаты послышалось шарканье, потом тихий удар — это старший брат улёгся на полу у порога. Чтобы кошмары не вошли.

Тед лежал в своей кровати в подвале и почти уснул, когда услышал другой звук у окна. Это было почти не стуком, просто скрип — и когда он поднял взгляд, то увидел на стекле красные пятна. За окном сидел Джоар. Его руки были в крови.

Рассказывать любую историю трудно, а свою — почти невозможно. Ты всегда начинаешь не с того конца, всегда говоришь слишком много или слишком мало, всегда упускаешь самое важное.

Последняя часть — про Йоара и кровь — просто вырывается у Теда. Он сразу понимает, что это ошибка. Луиза сидит рядом с ним на камнях и не может решить, то ли она растрогана, то ли напугана, то ли зла. Судя по голосу — в основном зла.

— Ты же сказал, что это любовная история! А она заканчивается вот так? Что СЛУЧИЛОСЬ? — резко спрашивает она.

Истории сложны, воспоминания безжалостны. Мозг хранит лишь несколько мгновений из самых лучших дней нашей жизни, но каждую секунду самых худших помнит до мельчайших деталей.

— Это… двадцать пять лет назад, — говорит Тед, словно пытается убедить самого себя, что плакать тут не о чем.

Луиза яростно всхлипывает:

— А для меня — нет! Меня там не было! Для меня это происходит СЕЙЧАС!

— Прости, — шепчет он, и тогда всё снова происходит и с ним тоже.

Солнце взошло, мир просыпается, начинается день. Он плотнее закутывается в полотенце и рассказывает ей всё. Рассказывает про нож. Что его отдала Йоару Али той последней зимой, потому что она первой поняла, чем всё закончится. Она не могла представить никакой другой истории, кроме той, в которой отец Йоара убьёт его или наоборот. К лету никто уже не мог представить другой.

Тед рассказывает, как Йоар прятал нож в земле под цветами в жестяной коробке за окном, но потом пришлось перепрятать, когда мама начала что-то подозревать. После этого Йоар носил нож в рюкзаке, который лежал на полу в его комнате в тот день, когда отец увидел птицу.

«Насильственный человек — это болезнь для всех вокруг. Насилие — это чума, которая распространяется на каждого, кто с ней соприкасается…», — говорит Тед, будто пытается уравновесить свои чувства формальной учительской речью, но это не помогает. Когда он продолжает, голос у него снова становится четырнадцатилетним.

— Йоар думал, что станет таким же, как его старик. Что насилие — это то, что передаётся по наследству. Но это неправда. Насилие — не генетическая болезнь, насилие — это зараза, она переходит от кожи к коже. Сердце заражается. Утомительно всё время злиться, когда ты ребёнок, всё время напрягать тело, чтобы не заплакать, потому что знаешь: если начнёшь, уже никогда не остановишься. В конце концов Йоар просто не выдержал. В конце концов он был готов на всё, лишь бы перестать чувствовать всё это постоянно. И я помню, как подумал: когда это случится, никто не сможет сказать, что это было неожиданно. Потому что все всегда знали: однажды он его убьёт.

Луиза не может дышать, а лицо Теда ломается — появляется сломанная, неуверенная улыбка, от которой взгляд теряет фокус, потому что он вдруг понимает, как разозлился бы Йоар, если бы услышал это.

— Йоар никогда не хотел, чтобы о нём говорили, — тихо произносит Тед.

Единственная история, которую Йоар когда-либо хотел услышать, была, конечно, история про художника и картину, про счастливую жизнь и сбывшиеся мечты, потому что единственные мечты, которые были у Йоара, были о ком-то другом.