— Я потерял их, — поправляет он.

— Ладно. Жаль, что ты потерял их, — тихо говорит она.

— Ну, это и немного твоя вина тоже! — возражает он.

Она едва успевает почувствовать себя очень обиженной — и понимает, что он шутит.

— Очень смешно, — ворчит она.

— Я так думал, — ухмыляется он.

Она смотрит на коробку с картиной между ними на камнях.

— Ты думаешь, он бы злился? На то, что мы его потеряли?

— Нет. Я думаю, он смеялся бы. Он любил прятки.

Глаза у неё загораются.

— Может, не так уж плохо — развеять прах в поезде? Тогда ты всегда куда-то едешь!

Тед выглядит совершенно потрясённым.

— Фу, не говори так. Неужели даже после смерти нельзя не путешествовать?

Луиза смеётся.

— А где ты хочешь, чтобы развеяли твой прах?

Тед думает довольно долго и наконец решает:

— В библиотеке. Там не нужно мириться с реальностью. Там как будто тысячи незнакомцев подарили своих воображаемых друзей — они сидят на полках и зовут тебя, пока ты идёшь мимо. Есть одна писательница — Донна Тартт. Она описывает, почему человек влюбляется в искусство: «Это тайный шёпот из переулка. Псст, ты. Эй, kid. Да, ты». Вот что для меня библиотека.

Луизе приходится притвориться, что в глаза попала морская вода.

— Сколько же книг ты на самом деле прочитал?

— Не достаточно.

Луиза маскирует всхлип под кашель.

— Рыбка тоже любила библиотеки.

Потом она достаёт из рюкзака сигареты Рыбки: та всегда говорила, что слышала — сигарета после купания лучшая из всех. Луиза не зажигает её — просто нюхает табак. И к удивлению Луизы Тед мягко тянется к ней рукой:

— Можно одну?

Луиза изумлённо морщит всё лицо.

— Серьёзно?

— Не курить. Просто… понюхать. Мама курила этот сорт.

Она протягивает ему. Они сидят у моря с картиной — каждый с сигаретой под носом, лёгкий ветер в волосах, первый свет утра на щеках.

— Ты похож на неё? На маму? — осторожно спрашивает Луиза.

— Да, думаю.

— Она была очень доброй?

Смех Теда отражается от камней. Он качает головой.

— Нет… нет… «доброй» — это точно не слово, которое кто-нибудь употребил бы о ней. Она была твёрдой женщиной, очень твёрдой. Йоар однажды сказал, что она могла бы лбом разбить алмаз.

— Твёрдой в каком смысле?

Тед грустно смотрит на сигарету.

— У мамы были очень определённые представления о… всём. Она не хотела, чтобы мы с братом проявляли чувства. Не ныли. Никогда не плакали. Для неё было важно, чтобы мы всегда вели себя как… мужчины.

— Значит, ты совсем не похож на неё! — сердито восклицает Луиза.

Тед катает сигарету между пальцами — вдыхает запах табака, соли и подступающего лета.

— Быть мамой невероятно трудно, Луиза. Быть человеком трудно. Думаю, мама была очень похожа на меня поначалу — она была романтиком в юности. Но нет на планете человека тверже, чем романтик с разбитым сердцем.

— Она тебя била?

— Нет.

— Но тебя всё равно били?

— Да, Господи, ещё как. Старший брат бил меня каждый день, когда мы были маленькими. Однажды он столкнул меня с лестницы, и я потерял сознание. Долгое время я даже не мог вспомнить этого — думал, что поскользнулся…

— Ты боялся его?

— Да. Быть маленьким трудно.

— Быть всем трудно.

Тед объясняет, что дети почти ничего не знают о своих родителях — даже если прожили с ними всю жизнь. Потому что мы знаем их только мамами и папами, но не знаем, кем они были до этого. Мы не видели их молодыми, когда они ещё мечтали обо всём, что могло бы случиться, — а не горевали обо всём, чему случиться не было суждено.

Он рассказывает ей, что в конце того дня, когда они с друзьями нашли птиц, Тед вернулся домой — в дом, где горел всего один свет. Смеркаться только начинало. На улице стояла ржавая машина, и её фары слепили ему глаза, он не мог разглядеть, кто сидит внутри. Он прокрался мимо на цыпочках, взгляд его метался по сторонам, всё тело сжалось так, что когда водитель вдруг газанул и мотор взревел, сердце у Теда ухнуло в пятки и он подпрыгнул на месте.

Из машины донёсся насмешливый смех. Прищурившись сквозь свет фар, Тед увидел широкоплечего мужика лет двадцати с кулаками с лопату, который сидел за рулём. Бык.

— Напугался, маленький педик? — гаркнул тот в открытое окно. Следом вырвалось облако густого дыма.

Дверца со стороны пассажира открылась и хлопнула с тем тяжёлым звуком, к которому привыкаешь, когда живёшь на улице, где у всех двадцатилетние машины. Старший брат Теда вышел и, покачиваясь, направился сквозь полосу света к дому — слишком пьяный, чтобы идти прямо. Тед заспешил следом, ссутулившись, но снова вздрогнул, когда взревел клаксон. Издевательский смех Быка растворился в темноте вместе с рокотом мотора.