— Что… что ты хочешь услышать? — спросил брат тихо.

— Что-нибудь из того, что играл папа, — попросил Тед.

И брат заиграл. Тед старался скрыть зависть. Он и сам хотел бы уметь играть — но кто бы его учил? К тому времени, как он подрос достаточно, чтобы сидеть за пианино, отец уже был болен.

— Он всегда играл это маме, когда она на него злилась, — пробормотал брат, губы у него заплетались от алкоголя, но пальцы двигались на удивление уверенно.

Это была грустная песня. Брат пел хрипло: «Каждый день — маленькая вечность. Знал бы я, как много мир может предложить, — просил бы меньше».

Когда он закончил, то тихо сказал:

— Когда он играл это, мама всегда его прощала. Приходила и садилась к нему на колени. Они никогда не говорили друг другу «я люблю тебя». Они говорили «но, но, но».

— Что? — улыбнулся Тед — осторожно, как будто боялся спугнуть невероятное волшебство того, что брат вдруг стал ему что-то рассказывать.

— Мама не очень-то умеет выражать чувства, — улыбнулся брат.

— Да ну, — сказал Тед с деланым удивлением.

Брат засмеялся, и это было чудесно.

— Однажды они были в машине, и мама разозлилась, потому что папа ворчал на её вождение. Она велела ему заткнуться. Потом закурила и едва не съехала с дороги, и ему пришлось перехватить руль, и это разозлило её ещё больше. И тогда папа так взбесился, что выпалил: «Да ради бога, я ЛЮБЛЮ тебя, но…»

Он замолчал. Тед прошептал изумлённо:

— Ты откуда всё это знаешь?

— Папа рассказывал. До того, как заболел. Он много говорил. Жаль, что ты этого не помнишь. Хотя, может, и хорошо. Чёрт, может, я даже немного завидую, что ты… не помнишь.

Тед отхлебнул пива и тронул клавишу, не решаясь нажать.

— Это что — первый раз, когда папа сказал маме, что любит её?

Брат кашлянул.

— Он говорил мне, что это, наверное, был первый раз в её жизни, когда кто-нибудь вообще ей это говорил. Она даже ничего не ответила. Это было слишком. Но той ночью, когда они легли спать, она шепнула: «Но, но, но». И после этого они больше никогда не говорили «я люблю тебя».

— Но, но, но, — медленно прошептал Тед в своё пиво.

— Но, но, но, — повторил брат в своё.

Акцент из их прежней страны у брата был сильнее — особенно когда он был пьян, — а у Теда почти пропал. Медленно, медленно их наследство стиралось.

— Больно? — спросил Тед, глядя на разбитые костяшки брата, отмокавшие в тарелке со льдом.

Брат покачал головой.

— Мы не начинали. Какие-то придурки прицепились к Быку. Мы просто защищались. Я… я больше не ищу драк.

Он произнёс это так, будто ему важно было, чтобы младший брат это знал.

— Сыграй ещё раз, — попросил Тед.

И брат сыграл. Когда закончил, спросил:

— Ты замечал, что одна из ступенек в подвале выше остальных? Папа спотыкался о неё КАЖДЫЙ раз, как шёл вверх или вниз. Мама сходила с ума, потому что он никогда не смотрел под ноги. Иногда она специально оставляла что-нибудь на полу — коробки, вилки, маленькие вёдра с водой, что угодно, — лишь бы проверить, налетит ли он. И он налетал на КАЖДОЕ, без исключения! Мама говорила, он мог бы пройти через минное поле невредимым, потому что никогда не поднимал ноги. Она называла его «Червяком». Так что когда он задерживался на работе и возвращался поздно, он нарочно наступал на каждую скрипучую половицу в прихожей — чтобы она знала, что он дома.

Брат замолчал — может быть, вспомнил, что однажды сам столкнул Теда с той самой лестницы, о которой рассказывал, — но младший только тихонько засмеялся.

— Червяк! — повторил Тед.

Брат благодарно улыбнулся и продолжил:

— Этот дом был самым дешёвым в городе, когда они его купили. Он был почти что развалюхой, конечно, — ещё хуже, чем сейчас… Но один из соседей сказал, что он такой дешёвый, потому что в нём водятся привидения. Папу это ужасно насмешило, и он обошёл все комнаты, призывая призраков. Тогда мама сказала: «Ты знаешь, что ты такой раздражающий, что даже ПРИВИДЕНИЯ тебя не выносят?» И тогда папа придумал игру. Он ждал момента, когда она не ожидала, — пока она чистила зубы или готовила, — и вставал рядом и делал вид, что страшно чего-то испугался. Она, конечно, тоже вздрагивала. А он говорил: «Мне показалось, я видел привидение». Она никогда не привыкала. А он никогда не уставал.

— Я не знал, что он был таким смешным, — прошептал Тед смущённо.

— Он был чертовски смешной.

— Я никогда не слышал, как смеётся мама, — признался Тед.

Брат, наверное, не знал, что на это ответить. Поэтому отпил ещё пива и сказал:

— Она просто устала, Тед. У всех бывают дни, когда так измотан, что голова не варит, — но у неё один и тот же такой день уже лет десять. Это тяжело. Она делала что могла. Она старалась сделать нас с тобой крепкими, потому что мягкие в этом городе не выживают. Однажды… чёрт… однажды я подрался в школе, и её вызвали к директору. Директор сказал, что мне, «возможно, нужны мужские ролевые модели». Представляешь? Вот кретин. Папа тогда ещё не умер, только болел. Знаешь, что ответила мама?