— Ублюдок, — прошептал Тед, стиснув кулаки и злясь на себя за то, что так легко пугается.

Старший брат с трудом открыл входную дверь, с грохотом ввалился в прихожую и прошагал на кухню — но у порога автоматически сбросил ботинки. Надеть обувь на маминой кухне было сродни попытке самоубийства, они знали это с раннего детства. Он открыл холодильник, не нашёл там холодного пива и принёс из кладовки две тёплые банки. На обратном пути налетел на Теда, и тот инстинктивно втянул голову в плечи — мышечная память. Тоже.

Тело старшего было твёрдым, он входил в любую комнату с такой уверенностью — как отточенный нож, режущий воздух. Тед всегда двигался так, будто шёл против ветра и косого дождя.

— Бык иногда бывает тупым скотом, — пробормотал брат заплетающимся языком, и это прозвучало так неожиданно, что Тед долго не мог понять, что только что услышал. Ближе к извинению его брат не подходил никогда.

Тед сам удивился себе, когда ответил:

— Тогда зачем ты с ним дружишь?

Он ожидал удара. Но ничего не случилось — брат только посмотрел на него с удивлением.

— Мы знаем друг друга с детства.

Будто это какой-то ответ, с тоской подумал Тед. Но в том городке — в каком-то смысле так оно и было. Такие, как его брат, просто обзаводились друзьями в один прекрасный день на школьном дворе — сами не понимая как, — а потом держались за них, потому что в этом городе мальчики не выживали поодиночке. Особенно дети иммигрантов в том возрасте, в каком приехал его брат. Здесь мальчиков лепила среда: тот, кем ты был в начале старшей школы, тем ты обычно и оставался — либо тем, кто бьёт, либо тем, кто сжимается. Уехать почти никто не мог себе позволить, а приезжали сюда только безумцы, так что молодые мужчины не чувствовали, что выбирают жизнь — им просто выдавали её, как срок. Жизнь была отмеренным временем, как тюремный приговор. После школы Бык устроился в порт, потом пристроил туда и старшего брата Теда, поручился за него, пообещав, что тот — «правильный парень». Это значило: такой, что стоит твёрдо, не отступает и умеет держать рот на замке, когда появляется полиция.

Тед стоял на кухне и смотрел на разбитые красные костяшки братова кулака и понимал: это было ещё одно долгое вечернее дежурство в роли «правильного парня». Он никогда не осмеливался открыть рот рядом с братом, но откуда-то изнутри вырвалось:

— Ты не плохой человек.

Глаза брата сузились.

— Чего ты сказал?

Тед ссутулился и неуверенно уставился в пол:

— Я говорю — ты не плохой человек. Просто выбираешь плохих друзей. Людей хуже себя — потому что думаешь, что большего не заслуживаешь. Надо выбирать тех, кто лучше тебя.

Брат качнулся, растерянный.

— Не всем так везёт с друзьями, как тебе.

Тед так опешил, что случайно встретился с ним взглядом — и всю жизнь это было верным способом получить по лицу, но на этот раз ничего не случилось.

— Я… я даже не знал, что ты знаешь о моих друзьях, — тихо проговорил он.

Брат усмехнулся.

— Ты думал, я не замечаю, как ты и три этих маленьких гиены приходите через вечер опустошать мамин холодильник?

Тед снова опустил взгляд.

— Ты прав. Мне повезло.

Брат покачал головой и буркнул:

— Нет. Это им повезло.

И ушёл в гостиную, сел к пианино и пил пиво. Тед стоял, потрясённый. Он оперся о холодильник и нечаянно сбил прикреплённую к нему записку — иначе, может, так и не увидел бы её. Короткая записка от мамы: ушла к подруге. Еда в морозилке. Когда вернётся — не сказала. И вернётся ли вообще.

После похорон мама не произнесла ни слова. Весь дом был как гроб.

Тед подумал немного, потом открыл морозилку и выгреб все льдинки, что нашёл. Наполнил две тарелки — одну для пива, одну для братова кулака — и понёс в гостиную, поставил на пианино. Брат поднял глаза, будто не сразу узнал Теда, будто они были маленькими детьми, игравшими во взрослых, и вдруг заигрались слишком всерьёз. Тед повернулся уйти вниз, в подвал — как обычно, — и поэтому тихий голос брата застал его врасплох:

— Хочешь пива?

Теду совсем не хотелось, но он кивнул. Когда он взял банку, брат задержал её чуть дольше, чем нужно. Держать пиво одновременно — это, пожалуй, было ближе всего к объятию, которого они когда-либо касались.

Тед сел рядом с ним за пианино. Не слишком близко.

— Тебе нравится твоя работа? — спросил он неловко — так отчаянно хотелось узнать хоть что-то о брате, но он не знал, с чего начать.

— В порту? Никому, чёрт возьми, не нравится работать в порту, — усмехнулся брат, но, увидев, как грустно стало лицо Теда, добавил: — Это работа, Тед. Для таких, как мы, вся работа дерьмо. Но на мою зарплату и мамину мы, наверное, дом удержим…

Он говорил так, будто это само собой разумелось — что это его долг тоже, а не только её. Тед смотрел на пианино несколько минут и наконец набрался смелости спросить:

— Можешь… сыграть что-нибудь?

Пальцы брата коснулись клавиш.

— Мама спит. Разбудим.

— Её нет дома, на холодильнике была записка, — сказал Тед.

Брат попытался скрыть удивление — и, может, даже разочарование. Не от того, что ей так легко удалось уйти от него, а от того, что она ушла, оставив Теда. Вот в чём беспощадная тяжесть родительства: ты должен уметь принимать её как само собой разумеющееся. Как еду в морозилке. Как балласт в лодке.