— Что?

— Она сказала: «Мужские ролевые модели? И насколько хорошо это работало исторически, как вы думаете — для вас, мужчин?»

— И что директор?

— Он так растерялся, что когда я подрался в следующий раз, маму уже не вызвали.

Тед засмеялся — хотя, наверное, не стоило. Его брат никогда не умел справляться с горем иначе, как через злость. А кто бы его научил?

— Значит, мама тоже была смешная? — спросил Тед.

— Очень смешная, когда хотела! Однажды она подложила тухлую рыбу в почтовый ящик соседу, который вечно жаловался, что мы с тобой слишком шумим! И она была не всегда такой… такой жёсткой. Когда я был маленьким, мне снились кошмары, я просыпался с таким криком, что терял голос. И она приходила с одеялом и подушкой и ложилась прямо на пол перед дверью в мою комнату. Чтобы кошмары не вошли, говорила она.

Тед сидел рядом и тёр глаза рукавом, потом спросил:

— Расскажи ещё что-нибудь.

Брат сделал долгий глоток пива и сказал:

— Папа рассказывал мне, что его любимое время вечером — обходить дом и гасить свет. Потому что это такое папское дело, говорил он. А последним делал круг по комнатам и шептал: «Спокойной ночи, привидения».

Тед отпил пиво, и вдруг что-то вспыхнуло в его глазах.

— Я… я помню это. Я помню, как лежал в кровати и ждал этого, прежде чем мог уснуть. Это единственное, что я помню из его голоса. Или… иногда мне кажется, что я просто приснил это.

Красные разбитые пальцы брата прошлись под сморщенными костяшками и тронули несколько рассеянных нот на пианино. Тед никак не мог перестать удивляться, что эти руки умеют обе вещи сразу: жестокость и красоту.

— Папа хорошо пел.

— Почему он не стал музыкантом? — спросил Тед, но тут же пожалел — слышал сам, как это прозвучало наивно.

— Это не работа, — спокойно ответил брат.

Он имел в виду «для нас» — что для таких, как они, это не работа, понял Тед. Их отец работал на фабрике, как и мать, — чтобы дать детям жизнь лучше. Пытаться стать музыкантом, следовать страсти — это для родителей, которые думают только о своей лучшей жизни.

Взгляд Теда скользнул по стене над пианино, мимо детских фотографий — и остановился на другой: свадьба родителей. Без нарядов, скромная церемония в загсе, мама была беременна. Но она улыбалась на том снимке, она была красивой, она выглядела так, будто ещё мечтала о больших вещах.

— Как ты думаешь, это было романтично? Когда они влюбились? — спросил он робко.

Это было глупо, конечно. Брат инстинктивно фыркнул.

— Что за чёртов вопрос?

— Прости, прости, прости… — тут же прошептал Тед, ненавидя себя за то, что разрушил чудо. Он должен был знать — настоящие мужчины таких вопросов не задают.

Он сжался на краю табурета, готовясь к удару. Но случилось кое-что куда более странное: маленький порыв ветра. Именно так это выглядит, когда твёрдый мужчина пытается подавить рыдание. Брат не пролил ни слезы — просто выдохнул долго и надломленно. Потом заговорил твёрдо, но словами мягкими:

— Это не как в кино, Тед. В жизни иначе. Но папа однажды рассказал мне — он был тогда чертовски пьян, — что они с мамой были не как два магнита. Они были как два цвета. Когда смешали — уже не разделить.

Тед не слышал ничего более романтичного ни до, ни после. Он прищурился на свадебную фотографию, пытаясь сфокусировать взгляд. Пройдёт ещё несколько месяцев, прежде чем он признается маме и брату, что ему очень, очень нужны очки.

— Расскажи ещё что-нибудь, — попросил он нерешительно.

Брат вздохнул. Постучал пивной банкой по крышке пианино. Едва заметно улыбнулся.

— Папа всегда пил одно и то же пиво. Говорил, маме это нравилось: мужчины, которые не меняют марку пива, не очень-то авантюрны — а значит, и жён не меняют. Когда он заболел, мама продолжала покупать пиво каждую неделю. Как будто он мог вдруг встать и пойти взять одну.

Вот ещё одна жестокость рака, подумал Тед, — когда ждёшь, что всё вернётся к нормальной жизни. До тех пор, пока однажды не понимаешь, что болезнь и есть новая нормальная жизнь.

— А папе нравилась мамина готовка? — спросил он — сам не зная зачем. Наверное, просто потому, что замороженные обеды в морозилке были ближайшим к настоящей нежности от мамы, что он получал в последние годы.

— Ты серьёзно? Он обожал! Я думаю, она вообще научилась готовить, потому что любила смотреть, как он ест, — ухмыльнулся брат, потом взглянул на младшего и добавил: — Я думаю, она чувствует себя хорошей мамой, когда кладёт для нас еду в морозилку, Тед. Когда следит, чтобы мы не голодали. Наверное, это единственный момент, когда она ощущает, что она… достаточно.

Тед навис над своей банкой, будто над пропастью. Спросил:

— Ты думаешь, папа боялся, когда умирал?

Вместо лжи брат просто долго молчал — и молчание само стало ответом. Дыхание снова стало надломленным.

— В ту ночь, когда папа умер, одна из медсестёр позвонила нам домой. Наверное, она хотела, чтобы мы с тобой сразу узнали, и, думаю, понимала, что мама не справится… со словами.

Ещё одно надломленное дыхание.

— Что она сказала? Медсестра? — спросил Тед.

Брат улыбнулся.