Когда Йоар сидел потом под окном Теда с окровавленными руками и рассказывал ему всё, он не мог остановить слёзы, которые текли по лицу, и это приводило его в ярость. Потому что именно этого и хотел старик в ту ночь — увидеть свою власть над мальчиком. Мужчина даже не посмотрел на коробку, когда вырвал её из рук сына. Крик матери Йоара, наверное, был слышен на весь квартал, но какая разница? Сколько криков соседи за годы научились не слышать?

Отец Йоара просто смотрел на него, придавливая ногой коробку и то, что осталось от веточек, листьев и жизни внутри, не отрывая взгляда от сына ни на секунду. Вот что такое жестокость.

Тед так и не узнал точно, что произошло в комнате после этого, и то немногое, что знал, не хотел рассказывать Луизе, потому что о том ублюдке следовало говорить как можно меньше. Но в рюкзаке был нож, на полу — мальчик, а у матери — руки, обхватившие шею мужчины, который не останавливался.

Когда Йоар позже той ночью стоял под окном Теда и протягивал коробку, руки Теда тоже оказались в крови.

— Спрячь, — прошептал Йоар.

— Заходи внутрь, — умолял Тед, но Йоар покачал головой и посмотрел на свои руки с изумлением, будто спрашивал, чьи они.

— Мне нужно вернуться домой, пока он не заметил, что меня нет, — прошептал он.

Потом он быстро развернулся и ушёл в темноту. Тед, не думая, крикнул вслед:

— Я люблю тебя!

Йоар остановился — всего на мгновение, не ответив и не обернувшись. Потом побежал.

Голос Теда на камнях теперь едва слышен, Луизе приходится придвинуться ближе, чтобы услышать, как Йоар прокрался обратно в квартиру. Его старик храпел на диване в гостиной, отключившись пьяный, с кровью сына на рубашке. В комнате Йоара мама стояла на коленях и оттирала пол. Там так хорошо пахло, что у Йоара закружилась голова. У него было две маленькие плитки мыла на книжной полке — их подарила Али на Рождество, она специально украла их для него в магазине. Конечно, они были слишком хороши, чтобы Йоар мылся ими сам, поэтому, когда ему было грустно, он просто сидел в кровати и вдыхал их запах. Они почти ничего не весили — едва больше птицы.

После того как старик в первый раз вошёл в комнату тем вечером, а потом вышел, Йоар и мама быстро завернули мыло в носок и положили его среди веточек и листьев в коробку. Когда старик напился достаточно, чтобы разозлиться, и во второй раз ворвался в дверь, полный виски и горечи, он вырвал коробку из рук сына, и Йоар с мамой закричали. Старик просто засмеялся — вот насколько предсказуемой была его ненависть. Он даже не заглянул в коробку, прежде чем швырнуть её на пол и растоптать, — слишком был занят тем, чтобы смотреть на Йоара, слишком хотел увидеть, как тот сломается из-за смерти птицы. И мальчик заплакал — именно так, как хотел мужчина, но не из-за птицы, а из-за жестокости. Старик не умел различать его слёзы, был слишком глуп, чтобы понять, что они могут быть разными.

Когда мужчина закончил топтать коробку, он принялся бить сына и жену по всей комнате. Когда он наконец выдохся и, шатаясь, вернулся на диван, Йоар пополз по полу, открыл окно. Края жестяных цветочных ящиков были острыми как бритва, и он так дрожал, что порезал себе руки. Когда он поднял птицу, которую спрятал в рыхлой земле под растениями, на её крыльях оказалась кровь, а когда положил её обратно в раздавленные остатки коробки, кровь оказалась и там. Но птица дышала. Он отнёс её Теду и поспешил обратно. И жизнь была спасена.

Он помог маме оттирать пол, с синяками на лицах и разбитыми сердцами. И всё равно они оба улыбались, потому что маленькая птица была большой победой над вечным тираном. Йоар глубоко вдыхал запах мыла и прошептал в мамины волосы: «Я люблю тебя».

«Как же мне повезло?» — прошептала она в ответ.

В ту ночь они спали рядом в кровати Йоара — она обнимала мальчика, мальчик обнимал рюкзак. Старик отключился на диване. На следующее утро, когда Йоар проснулся, в квартире пахло горелым.

Старика на рассвете забрал на работу коллега — он был ещё слишком пьян, чтобы добраться сам, — и оставил после себя только тишину и дым. Йоар сильно потёр глаза и, пошатываясь, вышел на кухню, растерянный. Там стояла мама в свежем макияже и с виноватым взглядом: «Я попыталась испечь маффины. Кажется, они немного подгорели…»

Подгорели? Они были кремированы, подумал Йоар, но, конечно, не сказал этого.

Рано одним утром в конце июля они выпустили птицу на пирсе. Она прожила у Теда около недели, но Йоар приходил каждый день кормить её семечками и червями.

Их было пятеро. Это была идея Али. Сначала мама Йоара подумала, что они шутят, когда те позвонили в дверь, но потом побежала накраситься и надела самые красивые туфли на каблуках. Хотя Йоар объяснял снова и снова: «Мы идём на ПИРС, мам! К МОРЮ! Мы не выпускаем птицу в НОЧНОМ КЛУБЕ!»

Она сняла туфли и прошла последний кусок до воды босиком, почти торжественно, и гордо спросила сына: «Я первая взрослая, которую вы пустили с собой?»

А Йоар нежно ответил: «Ты не взрослая, мам».