И в этот момент в городской контур врезался второй голос.

Голос Романова.

Холодный. Чёткий. Злой уже без маски.

— Граждане Новогорска, не поддавайтесь на провокацию. Перед вами объект глубокого сетевого заражения. Лицо и голос используются для дестабилизации…

— Ах ты ж… — выдохнул Гера.

— Держи его! — крикнула Анна.

Она уже дралась с центральным эфиром за линию прямо на пульте. Лена в наушнике орала что-то про перегрев и идиотов. Свет мигал. Дверь за спиной дожимали всё сильнее.

Я вцепился в край стола и сказал в микрофон, перекрывая Романова уже не криком, а упрямством:

— Если я заражение, тогда почему ваши архивы подтверждают мою смерть до самого прорыва? Почему на ваших линиях живут люди, которых вы похоронили? Почему ваши приказы на Красный Берег подписаны личным каналом Романова?

Анна швырнула на экран ещё одну пачку лога.

Пошли подписи.

Пошли метки.

Пошли подтверждения.

На секунду оба голоса наложились друг на друга — мой и его.

Потом городской эфир дрогнул.

И я понял, что битва за правду только началась

Эфир рвало на куски.

Мой голос шёл в одну сторону. Романов лез сверху в другую. Анна держала пульт так, будто это было горло врага. Лена в наушнике материлась уже без пауз. Дверь за спиной стонала под ударами. Вера с Борисычем стреляли коротко и без лишних слов. Гера лежал у кабельного шкафа и ковырял что-то отвёрткой с лицом человека, которому для счастья дали очень опасную игрушку.

— Он давит центральной частотой! — крикнула Анна. — Если я сейчас не срежу ему верх, он нас просто утопит в своём канале!

— Режь! — рявкнул я.

— Я и режу!

Голос Романова всё ещё шёл в эфир, уже жёстче, без прежнего бархатного спокойствия:

— …объект Крайнов демонстрирует типичную для сетевого заражения картину подмены памяти и агрессивного искажения архивных данных. Всем службам…

— Да пошёл ты, — сказал я в микрофон. — Новогорск, если я вам вру, смотрите не на мои слова. Смотрите на подписи. Смотрите на приказы. Смотрите на даты. Меня похоронили за восемнадцать часов до прорыва на семнадцатом узле. Ещё до того, как я должен был умереть по их красивой версии.

Анна вскинула на меня глаза.

— Вот. Так и говори. Коротко. По зубам.

— Я стараюсь.

Голос внутри сухо отозвался:

Эфирный охват растёт.

Реакция внешних контуров нестабильна.

Фиксирую множественные попытки перебития линии.

— Сколько у нас? — спросил я.

До полного захвата канала — одна минута сорок секунд при текущем давлении.

— Мало, — сказал я вслух.

— Что мало? — спросил Борисыч, не оборачиваясь.

— Минута сорок.

— Тогда не философствуй, говори.

Дверь дрогнула под новым ударом. Потом в щель полез ствол. Вера не стала ждать, когда он найдёт воздух. Выстрелила один раз. Ствол исчез. С той стороны кто-то заорал очень обиженно.

— Ещё немного, и они войдут! — крикнула она.

— Уже слышу! — ответила Анна.

Романов снова вклинился в эфир. Теперь он говорил не в общие слова. Теперь бил конкретно по мне.

— Артём Крайнов — инженер рубежной техслужбы, который после аварийного контакта с древним контуром утратил стабильность и был использован в качестве носителя ложной информации…

Я засмеялся прямо в микрофон. Не специально. Само вышло.

— Слышали? Вот так у них теперь называется человек, которого заранее списали в мёртвые. “Утратил стабильность”. Очень удобно. У них любой, кто не лёг как надо, либо заражённый, либо террорист, либо уже покойник по документам.

Голос внутри заметил:

Отклик внешних линий усиливается.

Зафиксированы входящие слушатели по служебным секторам.

— О чём она? — быстро спросила Анна.

— Нас слушают живые линии. Больше, чем раньше.

— Тогда бей глубже. Дай им то, от чего уже не отмоются.

— Легко сказать.

— А ты не говори красиво. Просто бей.

Вот за это я её и начал уважать всерьёз. Она не делала из эфира сцену. Она делала из него нож.

Я вдохнул и сказал: