— Потому что на войне делают то, что нужно, а не то, что приятно.

Я даже глаза закрыл на секунду.

Вот и всё.

Сказал.

Сам.

Без красивой маски.

— Вы слышали, — сказал я в микрофон. — Он только что сам вам ответил. Для них это война. Только воюют они не с Искажениями. Они воюют вашими семьями, вашими техниками, вашими мёртвыми, которых держат на цепи ради удобства.

Голос внутри сказал:

Внешний отклик высокий.

Эфирный приоритет удерживается.

Но время почти исчерпано.

— Сколько? — спросил я.

Сорок секунд до принудительного срыва узла.

— Понял.

За дверью снова грохнули. На этот раз сильнее. Шкаф подскочил. Один из верхних крепежей лопнул.

Борисыч оглянулся:

— Всё. Последний кусок и валим. Иначе нас тут красиво размажут.

Анна уже выжимала из пульта всё, что могла.

— Последний кусок — это лица. Дай им не только документы. Дай им себя. Живого. Чтобы потом не сказали “подделка”.

Вот это было правильно.

Я снял один наушник, шагнул к основной камере студии и повернул её на себя.

Объектив поймал моё лицо. Синяки, грязь, кровь, усталость. Всё как есть.

Без фотки из архива.

Без сводки.

Живой.

— Новогорск, — сказал я. — Смотрите внимательно. Я не запись. Не подделка. Не “объект заражения”. Я тот, кого они уже два раза убили по бумагам и оба раза соврали. И я не один.

И вот тут в общую линию ударил ещё один входящий сигнал.

На стенном экране вспыхнуло изображение.

Лиза.

С баржи. Или уже из укрытия. Камера трясётся, свет плохой, на заднем плане ржавая стенка и мать под одеялом, но это была она. Живая. Настоящая. Злая.

— Не знаю, кто там у вас опять сейчас начнёт орать, что это монтаж, — сказала она прямо в камеру, — но я Лиза Крайнова. И наша мать жива. И наш отец жив. И если кто-то ещё попробует назвать это служебной необходимостью, я лично ему глаза выцарапаю.

Я даже застыл.

— Это ты как… — начал я.

Анна уставилась на свой пульт.

— Я этого не делала.

Голос внутри тихо сказал:

Входящий внешний эфир.

Источник: северная мель.

Инициатор — Лиза Крайнова.

Канал открыт через аварийную линию.

Я невольно хмыкнул.

— Ну конечно.

На экране Лиза продолжала, уже заведённая всерьёз:

— И не надо нам потом рассказывать, что вы “спасали город”. Нас не спасали. Нас списывали. Нас прятали. Нас держали, как удобный инструмент. И теперь вам придётся смотреть на это своими глазами, а не через ваши красивые приказы!

Мать на заднем плане тихо, но очень отчётливо сказала:

— Лиза, не ори. Они и так слышат.

Я прыснул в микрофон. Не специально. Само вышло.

Гера согнулся пополам.

— Всё. Всё. Я официально сдаюсь. Ваша семья страшнее штурмовой группы.

Даже Борисыч коротко заржал у двери, не отпуская ствола.

Анна быстро вернула мне приоритет в эфир.

— Последняя фраза! Всё! Потом рвёмся!

Я посмотрел в камеру прямо.

Очень просто.

Без позы.

— Всё, что мы сейчас дали в эфир, вы уже не развидите. Дальше решайте сами, кому верить — человеку, которого хоронили заранее, или тем, кто считает такие похороны рабочей нормой.

Анна ударила по завершающему сбросу архива в общий канал. На экраны вылетели последние имена, приказы и зеркала. Потом пульт завыл так, будто его самого резали.

Голос внутри выдал:

Эфирный узел перегружен.

До отключения — девять секунд.

— Всё! — крикнула Анна. — Уходим! Сейчас!

Дверь за нашей спиной взорвалась внутрь вместе со шкафом.

Свет, пыль, металл.

Первым в проём влетел щитник. За ним ещё двое. Вера сняла левого сразу. Борисыч пробил второму бедро. Третий уже начал поднимать автомат.

Я схватил студийный штатив и вбил ему в щель между щитом и шлемом. Не насмерть. Но хорошо. Он рухнул назад, подмяв своего.

— Через мост! — заорал Борисыч.

— А Романов? — крикнула Анна.

Я успел глянуть на экран верхней камеры. Связной мост пустой. Тварь ушла. Опять.

Злость пришла, но уже не такая тупая, как раньше. Холоднее.

— Потом! — рявкнул я. — Сейчас — живыми!

Мы рванули через студию к внутренней двери. За спиной орали, стреляли и падали приборы. Лена в наушнике успела только крикнуть: