Борисыч коротко добил второго. Первый всё ещё полз, но уже без прежнего запала. Гера не выдержал, приподнялся и швырнул в будку металлический монтажный ключ.

— На!

Ключ, конечно, не убил никого. Но попал в стенку так звонко и неожиданно, что тот, кто там сидел, дёрнулся в сторону. Вера этого и ждала. Короткая очередь — и всё стихло.

— Ну вот, — сказал Гера. — Я тоже внёс вклад.

— Да, — сказала Вера. — Тупой и шумный, как всегда.

— Зато от души.

Мы добежали до бокового короба архива. Лена, видно, не соврала: старый сервисный вход был. Ржавая створка, кабели, тёплый воздух изнутри.

Анна приложила карту. Та пискнула красным.

— Чёрт.

— Что? — спросил я.

— Меня уже выкинули из допуска.

— Это было быстро.

— У них, к сожалению, работа такая.

Голос внутри отозвался:

Механический замок.

Возможен ручной взлом.

Время — двадцать секунд.

— Двадцать, — сказал я. — Отойди.

— Только без фокусов.

— Я сплошной фокус.

Замок был старый. Плотный. С характером. Как раз по мне. Я сунул нож в щель, нашёл внутреннюю тягу, подал на неё короткий импульс через пальцы. Ударило больно, но терпимо. Механизм внутри щёлкнул и отпустил.

— Есть.

— Ненавижу, когда это выглядит так просто, — сказала Анна.

— Поверь, внутри не так просто.

— Да я уже поняла по твоему лицу.

Внутри было темно и тихо. Архивный техэтаж — низкий, с рядами шкафов, пылью и запахом бумаги, которая пережила слишком много лет. Лампы горели через одну. Звук снаружи сюда уже не добивал так остро. Только дальний гул башни и города.

Мы ввалились внутрь все пятеро и наконец смогли на секунду перестать бежать.

На секунду.

Не больше.

Потому что уже через эту секунду стало ясно: вниз просто так не уйти. Там поднимали тревогу. На крыше нас уже искали. И где-то над всем этим висел Романов — живой, злой и всё ещё с кучей власти в руках.

Анна прислонилась к шкафу и медленно сползла на корточки.

— Всё, — сказала она. — Дайте мне двадцать секунд не быть полезной.

— Пять, — ответила Вера.

— Жестокая ты.

— Живая. Это сейчас важнее.

Я присел рядом с Анной и наконец посмотрел на её бок нормально. Повязка уже пошла тёмным.

— Это не “царапнуло”, — сказал я.

— А я и не говорила, что меня поцеловали.

— Плохо?

— Терпимо. Пока двигаюсь — терпимо.

— Потом развалишься?

— Очень хочу.

Гера уже шарил по полкам.

— О, смотрите. Тут даже стулья есть. Может, усядемся и обсудим наши чувства?

— Гера, — сказал Борисыч.

— Да понял я. Просто проверяю атмосферу.

Отец бы сейчас на него шикнул, а мать сказала бы, что с таким языком он долго не протянет. И вот от этой простой мысли, от того, что они сейчас не здесь, у меня внутри вдруг стало тихо.

Не пусто.

Тихо.

Я сел на холодный пол у шкафа и впервые за всю ночь по-настоящему выдохнул.

— Всё, — сказал Борисыч. — Вот теперь можно думать.

— А раньше мы что делали? — спросил Гера.

— Выживали.

— Тоже занятие.

Анна подняла глаза.

— Эфир ушёл. Это уже факт. Романов его не заткнёт целиком, даже если сейчас срежет все официальные ретрансляторы. Куски уже разошлись. Служебные районы слышали. Сектор три влез открыто. Внешняя стража часть лога увидела. Теперь он не зальёт всё одной красивой речью.

— Но он всё ещё сидит в кресле, — сказал я.

— Да, — ответила она. — И это плохая часть.

— А хорошая? — спросила Вера.

Анна впервые за долгое время усмехнулась не криво, а почти живо.

— Хорошая в том, что он теперь сидит в кресле и знает: город уже смотрит на него не как раньше.

Голос внутри тихо сказал:

Внешняя реакция продолжается.

Фиксирую множественные несогласованные передачи.

Контроль центра ослаблен.

— Контроль у него поплыл, — сказал я.

— Вот, — кивнула Анна. — Именно это нам и было нужно.

Борисыч присел напротив и стянул шлем окончательно. Под ним лицо было серое от усталости.