— Умеешь ты выбрать момент.

Я ударил по аварийной защёлке.

Створка в студию распахнулась внутрь с таким звуком, что даже оператор у пульта вздрогнул всем телом. Охранники успели только повернуть головы.

Вера сняла первого коротко и чисто. Борисыч ударил второго в плечо ещё до того, как тот поднял ствол. Я перелетел через порог прямо к пульту.

Романов не дёрнулся.

Вот что меня по-настоящему взбесило.

Он не отшатнулся. Не заорал. Не потянулся прятаться. Просто развернулся ко мне лицом и посмотрел так, будто я пришёл на назначенную встречу с опозданием на пять минут.

— Ну наконец-то, — сказал он. — А то я уже начал думать, что ты испугаешься лестницы.

— Ты красиво говоришь только когда за стеклом, да? — спросил я.

— Неправда. Я и без стекла говорю не хуже.

Оператор у пульта попытался вжаться в кресло так, чтобы перестать существовать. Гера тут же ткнул ему стволом в плечо.

— Сиди. Дыши. Не геройствуй. Ты сегодня вообще лишний в нашем кино.

— Я не геройствую, — выдохнул тот. — Я давно уже нет.

— Вот и молодец.

Вера стояла на двери. Борисыч уже забирал оружие у раненого охранника. Всё произошло быстро. Слишком быстро. Из-за этого внутри сразу возникло плохое чувство.

Слишком чисто.

Слишком просто.

Голос внутри подтвердил:

Внимание.

На верхнем контуре активирован аварийный сценарий ожидания.

Прямой контакт с ключевым оператором был предусмотрен.

— Он нас ждал, — сказал я.

Романов слегка склонил голову.

— Конечно ждал. Ты слишком предсказуем для человека, который считает себя стихийным.

— А ты слишком спокойный для того, у кого сейчас из рук вынимают башню.

Он даже усмехнулся.

— Башня — это железо. Люди важнее. А люди, Артём, почти всегда верят тому, кто говорит первым и увереннее других.

— Вот только сегодня ты уже не первый.

— Неужели? Твой пакет увидели. Да. Пошумели. Да. Испугались. Тоже да. А потом включили меня. И большинство всё равно выдохнуло на моём голосе, а не на твоих архивах.

Вот в этом он и был опасен. Не тем, что стреляет. Тем, что знает, где у толпы кнопка “лишь бы не стало хуже”.

Я встал между ним и микрофоном.

— Твои времена кончились.

— Нет, Артём. Мои времена как раз начинаются там, где ты впервые сталкиваешься с тем, что правды недостаточно.

Он говорил спокойно. Не потому что был смелый. Потому что уже тысячу раз это говорил себе и другим.

— Ты держал моих родителей под землёй.

— Я держал первый контур живым.

— На людях.

— Да.

— И считаешь это нормальным?

Он посмотрел на меня без малейшей истерики.

— Нет. Я считаю это рабочим.

В комнате стало холоднее не от кондиционера. От этих слов.

Даже Гера за спиной перестал шевелиться.

— Рабочим, — повторил я.

— Да. Потому что после тех, кто строил это всё до меня, мне досталась не чистая система и не здоровый город. Мне досталась груда старых контуров, полудохлые купола, Искажения за рубежами и население, которое хочет одного — чтобы оно не треснуло при их жизни. Я сделал так, чтобы не треснуло.

— Ты сделал так, чтобы люди стали расходом.

— Люди и есть расход, если ты держишь город, а не семью за кухонным столом.

Вот тут Борисыч не выдержал.

— Ты сам-то слышишь, что несёшь?

Романов даже на него не посмотрел.

— Слышу лучше, чем вам хотелось бы. Вы все сейчас очень любите говорить о цене, пока платят другие. Но как только у тебя под пальцами оказываются не четыре родных человека, а четыре миллиона линий, клапанов, контуров и стен — ты начинаешь считать иначе.

— Поэтому ты решил, что можно хоронить живых? — спросила Вера.

Он перевёл взгляд на неё.

— Я решил, что можно сохранить город. Разница в том, что я не врал себе про чистые руки.

— Не врал? — сказал я. — А это что тогда было? Пакет про диверсантов? Моя смерть по бумагам до самого прорыва? Это у тебя называется не врать?

— Это называется управлять хаосом. Ты думаешь, мне приятно? Нет. Просто я предпочитаю грязное решение мёртвой панике.

— А я предпочитаю, чтобы у людей был выбор.