— Коммодор согласился войти в гавань? — спросил он Ловелла.

— Не то, чтобы согласился, — смущенно ответил Ловелл, — пока нет.

— Но вы верите, что он согласится, сэр?

— Уверен, что согласится, — сказал Ловелл, — со временем обязательно согласится.

Вот именно времени у мятежников было в обрез, по крайней мере, так считал Уодсворт.

— Если мы будем контролировать вход в гавань… — начал он и снова был прерван Ловеллом.

— Все дело в этой треклятой батарее на берегу гавани, — сказал генерал, и Уодсворт понял, что тот имеет в виду полукруглое земляное укрепление, которое британцы вырыли для прикрытия входа в гавань. Эта батарея теперь была ближайшим постом неприятеля.

— Значит, если батарея будет захвачена, сэр, — предположил Уодсворт, — то коммодор воспользуется открывшейся возможностью?

— Хотелось бы надеяться, — сказал Ловелл.

— Так почему бы мне не подготовить план ее захвата? — спросил Уодсворт.

Ловелл уставился на Уодсворта так, словно тот только что сотворил чудо.

— Вы бы сделали это? — спросил генерал, безмерно довольный. — Да, сделайте это! Тогда мы сможем наступать вместе. Солдат и матрос, морпех и ополченец, вместе! Как скоро вы сможете подготовить такой план? К полудню, возможно?

— Уверен, что смогу, сэр.

— Тогда я предложу ваш план на сегодняшнем дневном совете, — сказал Ловелл, — и призову каждого присутствующего проголосовать за него. Боже мой, если мы захватим эту батарею, тогда коммодор…

Ловелл оборвал себя на полуслове, потому что внезапно послышался треск мушкетов. Он нарастал и был подхвачен пушечным выстрелом.

— Какого дьявола эти негодяи опять затеяли? — жалобно спросил Ловелл и поспешил на восток, чтобы выяснить. Уодсворт последовал за ним.

В этот момент пальба расколола утро.

* * *

— Врагу нельзя давать передышки, — сказал бригадный генерал Маклин.

Шотландец был поражен, что мятежники не пошли на штурм форта, и еще больше удивился, когда стало ясно, что генерал Ловелл роет укрепления на возвышенности. Теперь Маклин знал имя своего противника. Он узнал его от американского дезертира, который ночью прокрался по гребню хребта и окликнул часовых из-за засеки. Маклин допросил этого человека, который, пытаясь быть полезным, выразил уверенность, что Ловелл привел на полуостров две тысячи солдат.

— А может, и больше, сэр, — сказал тот.

— Или меньше, — парировал Маклин.

— Да, сэр, — ответил несчастный, — но в Таунсенде казалось их было предостаточно, сэр.

От этих сведений не было никакой пользы. Дезертир был мужчиной лет сорока, который утверждал, что его силой забрали в ополчение и он не желает сражаться.

— Я просто хочу домой, сэр, — жалобно сказал он.

— Как и все мы, — ответил Маклин и отправил его работать на кухню госпиталя.

Пушки мятежников открыли огонь на следующий день после потери высоты. Темп стрельбы был невысок, и многие ядра летели впустую, но форт был большой и близкой целью, и тяжелые 18-фунтовые ядра врезались в свежевозведенный вал, разбрасывая землю и бревна. Новый склад получил несколько попаданий, пока его двускатная крыша не была практически разрушена, но до сих пор ни один снаряд не попал ни в одно из орудий Маклина. Шесть из них теперь были установлены на западной стене, и капитан Филдинг вел непрерывный огонь по далекой кромке леса. Мятежники, вместо того чтобы установить свои пушки на опушке, разместили их в глубине леса, а затем прорубили коридоры, чтобы обеспечить орудиям сектора обстрела.

— Много вы так не настреляете, — сказал Маклин Филдингу, — но хотя бы будете держать их в напряжении и скроете нас в дыму.

Просто держать врага в напряжении было недостаточно. Маклин знал, что их нужно постоянно выводить из равновесия, и потому приказал лейтенанту Каффре выбрать сорок самых бойких солдат в роту застрельщиков. Каффре был рассудительным и умным молодым человеком, которому новые приказы пришлись по душе. Он добавил к своему отряду пару мальчишек-барабанщиков и четырех флейтистов, и рота, используя туман или деревья к северу от полуострова, подбиралась близко к вражеским позициям. Там небольшой оркестр играл «Янки-дудл», мелодию, которая по какой-то причине раздражала мятежников [35] . Застрельщики выкрикивали приказы воображаемым солдатам и стреляли по траншеям мятежников, а всякий раз, когда большой отряд противника выходил, чтобы сразиться с ротой Каффре, тот отступал под прикрытие, чтобы тут же появиться в другом месте, снова дразня и стреляя. Каффре, временно произведенный в капитаны, буквально плясал перед людьми Ловелла. Он провоцировал их, бросая им вызов. Иногда он совершал ночные вылазки, чтобы нарушить сон мятежников. Людям Ловелла не давали ни отдыха, ни покоя, постоянно изматывая и тревожа их.

— Позвольте мне пойти с ними, сэр, — умолял лейтенант Мур Маклина.

— Пойдете, Джон, обязательно пойдете, — пообещал Маклин.

Каффре был на ничейной земле, и его люди только что дали залп, словно будили утро. Флейты застрельщиков выводили издевательскую трель, которая неизменно вызывала яростную, но беспорядочную мушкетную пальбу из леса, где укрывались мятежники. Маклин всматривался на запад, пытаясь разглядеть позицию Каффре в клочьях тумана, медленно сползавшего с высот, но вместо этого увидел, как орудийные просеки мятежников забились внезапным дымом. Это вражеские пушки начали свою ежедневную пальбу. Первые ядра не долетели, они врезались в склон, вздымая столбы земли и щепок.

Огонь мятежников досаждал, но Маклин был благодарен, что этим все и ограничивалось. Будь шотландец на месте командующего осадой, он приказал бы своим канонирам сосредоточить огонь на одном участке обороны, а когда тот был бы полностью разрушен, сместить прицел чуть левее или правее, чтобы таким образом планомерно уничтожить форт. Вместо этого вражеские канониры палили куда придется или просто стреляли в сторону форта, не имея четкой цели, и Маклин находил, что чинить повреждения, которые наносили ядра западной куртине и ее фланговым бастионам, является довольно простой задачей. И все же, хоть огонь и не был так разрушителен, как он опасался, он подтачивал уверенность его людей. Часовым приходилось стоять так, чтобы их головы были видны над бруствером, иначе они не могли наблюдать за врагом, и в самый первый день бомбардировки мятежников одному такому часовому ядро разнесло голову в месиво из крови, костей и мозгов. Затем ядро ударило в остатки фронтона склада и остановилось, все еще облепленное окровавленными волосами, у бочки с водой. Другие солдаты были ранены, в основном камнями или щепками, выбитыми из вала пушечным ядром. Мятежники использовали еще и гаубицу. Этого оружия Маклин опасался больше, чем их самой крупной пушки, но канониры мятежников были неопытны, и гаубица разбрасывала свои разрывные снаряды по вершине хребта как попало.