– Оэлэ-оргэай!
– закричал Иэ, протягивая руки вверх, и орел устремился вниз.

– Милость Всесветлого!
– закричали Эйлиэ, Игъаар и Рараэ.

Но один из сокунов снял с плеча лук и выстрелил. Орел перевернулся в воздухе и, нелепо раскинув крылья, упал в пропасть.

– Кончены карисутские фокусы!
– проговорил маленький сокун.
– Это - его прикормленный орел, вы, дурачье!

Белогорцы стояли в молчании, опустив головы.

– Итак, Иэ, - проговорил лжебелогорец в черном плаще, - где же два твоих свидетеля? Кто поддержит твое учение?

Игъаар и Рараэ поднялись, заслоняя собой учителя, и тот обнял их за плечи.

– Прощайте, мальчики, - сказал он.
– Если вы останетесь в живых - берегите вашу дружбу, если же мы шагнем в Ладью, то увидим - она повернута вспять...

– Эалиэ!
– раздался громкий голос со стороны пропасти.

Все, как один, белогорцы повернулись в сторону зияющего провала. Эйлиэ протянул руку вниз - и на край свисающей над бездной скалы взобрался человек в белогорском плаще - ровесник Иэ. На плече его сидел орел, одно крыло его было бессильно опущено, а второе - распахнуто, покрывая плечи незнакомца.

Сокуны расступились перед ним, кто-то выронил меч, кто-то в ужасе закрыл лицо.

– Ты - сын Запада?
– смело спросил его Эйлиэ, не убирая нож.

– Нет, - ответил белогорец из пропасти.
– Я такой же человек, как и вы.

Солнце освещало его лицо, и Игъаар с Рараэ смотрели на гостя из бездны. Они не видели, что Иэ, все еще крепко обнимающий их, побледнел, как белогорское полотно для молитвы.

Белогорец прошел сквозь толпу и встал на камень рядом с Иэ. Следом за ним на камень вскочил вырвавшийся из кольца сокунов Йоллэ.

– Вы требовали свидетеля, сокуны?
– спросил пришедший из пропасти.
– Ваши слова падут на ваши головы.

– Он говорит на старом белогорском языке, - зашептались внизу.

– Вы позволили стрелять в птицу Всесветлого из священного лука, - с горечью продолжил он, гладя перья орла.

Лук натянется, и стрела пронзит

Птицу милости Всесветлого,

Когда закончится мудрость в Горах,

Когда подземные источники закипят,

Когда болотные боги получат ладан и жертвы,

А истина будет гонима,

Когда не взыщут Великого Уснувшего,

Когда забудут о милостях Всесветлого,

Придут горькие дни падения Белых гор!

Для чего устремились вы к болотам, о белогорцы?

Для чего гоните истину, о дети Света?

Свет сияет, но ослепшие не видят,

Гром гремит, но некому взойти в грозу на скалу,

Молния сверкает, и никому нет дела.

Пришедший говорил громко, нараспев - и белогорцы все ближе и ближе подходили к белому камню, а черный человечек делал какие-то знаки своим людям, но они не смотрели на него, и отходили все дальше и дальше к тропам, ведущим вниз.

– Вы хотите разбудить Уснувшего - а готовы сбросить в пропасть человека, который познал, что Уснувший не спит. Не зависть ли говорит в ваших сердцах?
– продолжал пришедший.
– Вас пугает имя карисутэ, вас пугает имя Тису, Того, в Котором явился Великий Уснувший. Что ж... если вы стреляете в орлов, то зачем вам истина?

– Мы желаем услышать учение карисутэ, о незнакомец, - проговорил один из белогорцев, опирающийся на посох.
– Слишком много слухов ходит о нем, и слишком мало правды. Белые горы перестали быть приютом свободы, в них зажглись огни болот - поэтому и вылетела эта стрела из лука сокуна, носящего плащ белогорца. Не белогорец стрелял в птицу, о странник! Не белогорец, но тот, кого мы допустили подглядывать и наушничать, потому что забыли, что нет ничего выше и важнее приближения к истине.

– Пусть благородный ли-шо-шутиик, вынесший из бездны птицу милости Всесветлого, говорит к нам!
– закричали белогорцы.

– Милость Всесветлого явилась не малой частью, не в птице и не в солнечном свете, не в сиянии зари и не в первом луче света. Милость Всесветлого явилась в Сыне Его, шагнувшего и ставшего посреди людей, - сказал пришедший.
– Ибо в этом исполнились древние слова - "если один из них неверен, то другой - верен". Если некому приносить жертвы, то приходит Жеребенок Великой степи. Если люди говорят, что Сотворивший мир - уснул, то Он приходит и умирает, чтобы уверить их, что Он не спал. И воссиявает среди них - чтобы печаль о Его сне более не касалась их сердец. И если белогорец познал эту тайну, то заслуживает ли он казни или изгнания, о белогорцы?