– Да, Эна жив, - отвечала Аэй.
– Но Циэ - добрый, а не злой степняк. Он просто живет по своим степным законам. Ему сложно понять то, что понимаешь ты. И поэтому мы ушли. С нами идет Великий Табунщик и Эна идет тоже.

– Мы едем в Тэ-ан?
– проговорил Огаэ уже сквозь дрёму.

– Да. Быть может, мы найдем могилу Игэа.

– Если ли-Игэа и умер, - сказал Огаэ, просыпаясь совсем, - то он все равно живой. А я буду пока вместо него о тебе заботиться, мама.

... И рассвет сменялся закатом, и снова наступал новый рассвет. Однажды настал день, когда у них стала заканчиваться вода и сухие лепешки. А около полуночи одного из новых, рождающихся дней их окружили всадники-фроуэрцы. Огаэ схватил палку и бросился на них, но палку у него с легкостью отобрали, а самого Огаэ связали его же собственным поясом. Один из фроуэрцев перекинул мальчика через плечо и понес, как охотник несет подстреленного олененка.

Их молча привели в шатер. Там сидел молодой светловолосый фроуэрец, и его синие глаза были печальны, а рядом с ним...

– Дедушка Иэ!
– закричала Лэла, и бросилась к страннику, пока другой фроуэрец по знаку Игъара освободил и поставил на землю Огаэ.

Иэ вскочил на ноги и бросился к Аэй и детям, и обнимал, и целовал их, а Игъаар вышел из шатра - дать лично распоряжения о том, чтобы жене и детям Игэа Игэ Игэана устроили ночлег и принесли еды.

– Аэй, дочка!
– говорил Иэ тем временем.
– Ты жива? Как же ты уцелела в степи в буран? Игъаар рассказывал мне, что Игэа уже оплакал вас, погибших в буран, но Каэрэ принес радостную весть и утешил его.

А к Игъаару воины подвели связанных степняков.

– О царевич Игъаар, - сказал старший воин, - эти люди приблизились к нашему лагерю, но мы не убили их, ибо ты повелел не причинять степнякам зла.

– Вы поступили правильно. Развяжите их!
– приказал фроуэрский царевич и обратился к степнякам:

– Я прикажу отпустить вас, о жеребята Великого Табунщика, но прежде ответьте мне - знаете ли вы Эну, Его служителя?

– Нас послал вождь степняков, Циэ, - отвечал один из товарищей, - чтобы мы оберегали Аэй в ее странствиях по степи, и мы не уйдем, если ты не отпустишь Аэй, дочь великого Аг Цго. Мы не лазутчики, о царевич фроуэрцев! Ты спросил об Эне - он умчался в табун Великого Табунщика, и смерть его дала степнякам свободу.

Игъаар поник головой и долго молчал. Наконец, он сказал:

– Я позабочусь об Аэй. И слово мое дано при Фар-ианне и сестре его Анай. Так и передайте Циэ, вашему вождю.

– Но, быть может, Аэй захочет вернуться с нами?
– спросил второй степняк.
– Вождь Циэ хочет видеть дочь Цго на белом коне рядом с собой и носить на руках ее сына. Так он велел ей передать.

– О, дети степи!
– проговорила Аэй, подходя к ним.
– Скажите вашему благородному вождю, что он велик и прекрасен, но я люблю своего мужа, который теперь там, где Великий Табунщик и Эна Цангэ.

– Аэй, - мягко коснулся Иэ ее плеча.
– Игэа вовсе не там.

– Неужели фроуэрцам не дано быть с Табунщиком, о Иэ?!
– горько воскликнула Аэй и вскинула голову.
– Неужели для сына реки Альсиач нет место в славном табуне, что мчится среди рек и трав?

– О, женщины!
– схватился Иэ за голову, смеясь и плача.
– О, женщины! Отчего вы всегда так странно понимаете наши слова?

И он снова обнимал ее и целовал, и говорил, что Игэа - жив, и что ребенок под ее сердцем - не сирота.

– Ты видишь, папа жив!
– шептала Лэла в ухо Огаэ.
– Я так и знала, я так и знала!

– А я знал, что ли-шо-Миоци не предал своего друга!
– ответил ей Огаэ.
– Но что случилось с учителем Миоци?

Тогда Иэ смолк, и перестала плакать от радости Аэй, и тихая улыбка ушла с губ Игъаара, и лицо его стало скорбным. Он глубоко вздохнул и промолвил:

– Аирэи Миоци прыгнул в водопад Аир.

В путь!

– Вот и пришло вам время покинуть мой дом, - сказала Анай, сама подводя к своим гостям двух оседланных коней.
– По этой дороге вы быстро доберетесь до хижины девы Всесветлого, что у маяка. Сокуны уже не рыщут по дорогам, и ваш путь будет безопасен.

– Спасибо тебе, Анай!
– воскликнул Аирэи.
– Да благословит тебя Всесветлый!

– И тебя он да просветит, - ответила Анай.
– Можно, я скажу твоему спутнику несколько слов наедине?

Аирэи кивнул, и, повернувшись к востоку, стал, немигая, смотреть на разгорающийся солнечный диск.

Анай взяла Раогай за руку и вошла с ней в дом. Там, перед изображением Матери с Младенцем-будущим Победителем смерти, Соколом-Оживителем Гаррэон-ну, на руках, горели кадильницы.

– Пред этим священным изображением мы плакали с твоей матерью, обнявшись как сестры, расставаясь навек. Не было во всем Фроуэро лучших подруг, чем мы, о Раогай! Но она полюбила аэольского воеводу и ушла странствовать с ним. Долгим был ее путь... У меня уже родился Игэа, а она все скиталась, ночуя в походном шатре. Наконец, у нее родилась ты, Раогай, а потом и твой брат. А вскоре после его рождения Зарэо пришлось положить тело своей возлюбленной в священную лодку и отправить вниз по течению реки Альсиач, к морю. И лодка проплывала мимо нашего дома, и я видела лицо своей подруги Раогай - да, ее тоже звали Раогай - и ее глаза были закрыты, а золотые волосы обрамляли лоб. И я держала за руку своего подросшего сына, и мы вместе смотрели на лодку, провожая ее взглядом. "Это лодка плывет к Соколу-Оживителю?" - спросил тогда Игэа....

Анай молчала, и Раогай не говорила ни слова.

– Ты похожа на мать, о маленькая дочь реки Альчиач, - заговорила мать Игэа.
– И в сердце твоем - жажда странствий, как у великой Анай, чье имя я ношу, но чья доля меня миновала... Ты для меня, о Раогай-младшая, как далекий привет из моей юности, из моей прошедшей весны. Да благословит Великий Табунщик твой путь, и да будешь ты счастлива своим особым счастьем, которое не дано понять прочим, о Раогай, дочь Раогай и Зарэо!

...Ее слова еще звучали в ушах девушки, когда она садилась на буланого коня.