– Нет, Аэй, нет! Он такой же, каким я помнила его, когда он нашел меня в общине дев Шу-эна!
– почти в отчаянии воскликнула Сашиа и сжала свою голову руками, словно хотела что-то забыть.

Аэй печально и сострадательно смотрела на нее - она знала, что сердце сестры ли-шо-шутиика уже давно почувствовало правоту этих слов...

Встреча

Тэлиай взяла чугунный утюг с жарко натопленной плиты и чуть не уронила его, увидев входящего Иэ.

– Батюшки мои!
– вскричала она и, проворно поставив утюг на прежнее место, засуетилась.
– Пойдемте в господский дом, что это вы задумали в прачечную ходить!

Иэ улыбнулся и сел на тюки с выстиранными вещами, что стояли на каменном полу у стены.

– Я хочу поговорить с тобой, Тэлиай. Аирэи все равно еще долго не вернется из храма.

Тэлиай принесла эзэту освежающий напиток в кружке с затейливым узором.

– Отчего у тебя так много стирки, Тэла?
– спросил он.

– Да вот, наводим порядок, а то больше недели полон дом был этих... белогорцев, прости меня Небо. Гостили, пировали - это, оказывается, только наш Аирэи по белогорским правилам живет, а остальные и едят, и пьют, и с рабынями из храма Уурта развлекаются.

Тэлиай вздохнула и плюнула на зашипевший утюг.

– С ними был и ли-шо-Йоллэ?
– спросил Иэ, заметно волнуясь.

– Нет, не было такого.

– Слава Небу. Он предводитель "орлов гор", с ууртовцами они, значит, по-прежнему не общаются. Хорошо. Хоть что-то хорошо.

Иэ помолчал, потом снова спросил:

– А что это были за белогорцы? Откуда?

– А Уурт их знает. Дружки Нилшоцэа. Готовятся к празднику открытия нового общего алтаря Уурта и Всесветлого. Иокамм предложил разместить эту ораву в нашем доме, так как Аирэи - белогорец. Ну и насмотрелись мы на них, право слово! Хорошо, что бедную мкэн Сашиа за день до этого Аирэи отправил к воеводе Зарэо, за город, в его имение. Ей-то с ними под одной крышей быть совсем уж зазорно... А наш Огаэ-то, ни живой ни мертвый ходил, только спрашивал: "Мкэ ли-шо, это белогорцы? Мкэ ли-шо, а почему они спят до обеда? А почему тогда они мясо едят каждый день? А почему они не молятся совсем?"

Иэ хмыкнул.

– Вам смешно, а ли-шо-Миоци за такие вопросы впервые руку на мальчонку поднял, с тех пор, как в дом его взял!

– Аирэи выпорол Огаэ?!
– воскликнул Иэ.

– Нет, нет, ло-Иэ - не порол он его, болезного, куда там пороть. Дал подзатыльник - но рука-то у Аирэи тяжкая.

– Ну, подзатыльник - это ерунда, - успокоился Иэ.
– Уверен, что после этого подзатыльника Огаэ до отвала наелся твоих пирогов.

– Да уж конечно, мне его жалко - что же это, ребенка ни за что, ни про что бить? Ну, спросил он про этих боровов, будто сам хозяин не видит, что это за белогорцы такие. У самого, поди, в печенках сидят! Так что ж, злость теперь на дитяти срывать? Его же там, поди, учили в Белых горах, как себя в руках держать. И на Сашиа он напустился тогда - из-за чего, спрашивается? Что девочка наша дурного сделала? Ласковое слово нашему бедолагу сказала? А до этого его каждый день перевязывала, как ли-Игэа велел?
– говоря эти слова, Тэлиай понизила голос.
– Да мне самой страшно было к нему притронуться, а ему-то, ему-то самому каково! Страдания-то какие! Нет, белогорца нашего как шершень укусил - накричал на сестру, та перепугалась так, что слова вымолвить не могла. А потом давай ее допрашивать в своей комнате - дверь не закрыл плотно, я все слышала - что там да как у них было с Каэрэ. Она сначала говорила-говорила, тихо так, потом поняла - он не верит, и плакать начала, я сама с ней заплакала, в платок, чтобы не услышал хозяин-то... А он вылетел из комнаты, ее оставил одну и письмо Зарэо послал в тот же день... Отправил к этой сорвиголове Раогай. Вы бы сходили, навестили голубку нашу - мне-то никак со всеми этими гостями не вырваться было!

Иэ молча слушал ее, не перебивая.

– А что ты гладишь одна, Тэла?
– неожиданно спросил он.
– Тебе что, помочь некому?

– Есть кому помочь, рабынь полно, но рубахи для нашего Аирэи я никому ни стирать, ни гладить не позволю, - сердито ответила Тэлиай.
– Я же его грудью кормила. Его да Аэрэи моего, что с Табунщиком теперь. Думала ли я, что снова его увижу! Мы же, считай, похоронили его, после того, как его младенцем в общину дев Шу-эна забрали.

Она благоговейно развесила простую белую льняную рубаху, в которой жрец Всесветлого совершал утренние молитвы перед алтарем, полным клубов благовонного ладанного дыма.

– Что с ним стало последнее время! Он так изменился, ло-Иэ! Поговорите с ним, может быть, вы сможете его утешить. Я вижу, что глаза его словно потухли, и душа его неспокойна с тех пор, как у нас побывал Нилшоцэа. Может быть, он наворожил и нагнал черную тоску? Они-то, служители Темноогненного, умеют колдовать!

– Здесь не колдовство, Тэла, - сказал старик.
– Аирэи не находит себе места не из-за чар, напущенных Ууртом. Он жаждет встретить Великого Уснувшего, а тот не открывается ему. Зато в Тэ-ане ему открылось многое, с тех пор, как он пришел сюда. Многое из того, что ему ненавистно и далеко от его сердца - и это его гнетет. Он возжигает ладан на алтаре Шу-эна Всесветлого утром, а днем видит, как младшие жрецы-тиики скупают за бесценок этот ладан, а с ним и масло, муку и мед у обнищавших поселян. Он просит Великого Уснувшего явить себя - а тиики обирают до нитки родственников умершего, требуя золота, чтобы Шу-эн перевез покойного к берегу попрохладнее. Он говорит о чистоте и справедливости, которого ждет Шу-эн от людей, он говорит о том, что зло и неправда - скверна под лучами Шу-эна Всесветлого, что она оскверняет руки приносящего дары к жертвеннику - а за его спиной смеются... Он не вкушает с утра хлеба, чтобы предстать до рассвета перед лицом Всесветлого, как воин на страже, а другие жрецы едят каждый день жирную конину жертв Уурта и ждут-не дождутся, когда на алтаре Всесветлого, в их храме, наконец-то начнет жариться это мясо вместо возжжения благовонного ладана. Вот так-то, Тэлиай.

– Душа его ищет Великого Табунщика и не находит. Я все прошу его, чтобы он открылся моему Аирэи. А вы, ло-Иэ?

– Прошу и я. Но только Табунщик властен в своей весне. Время, видно, еще не наступило для Аирэи познать его... Что ты так смотришь на меня, Тэла?
– воскликнул Иэ в волнении.

– Ло-Иэ... простите меня, глупую рабыню... У вас глаза, как у покойной мкэн Ийи, матери нашего Аирэи... да и у него такие же глаза...

Тэлиай, всплеснув руками, схватилась за утюг и вскрикнула - то ли от боли ожога, то ли от осенившей ее догадки.

– Ло-Иэ! Так вы...Нет, этого не может быть!

– Нет, не может. Но ты права, Тэлиай.

– Мкэ Аирэи Ллоиэ! Вы не остались лежать в поле при Ли-Тиоэй?

– Я упал там. Упал, но не остался лежать, Тэлиай. И я уже не Аирэи из древнего рода Ллоиэ, а странник Иэ, карисутэ.

– Мкэ Аирэи! Что же вы скрывали от нас все это время, что вы... Ваша сестра, мкэн Ийа, мать ли-шо-Миоци, мать Аирэи Ллоутиэ, так и не узнала, что ее любимый брат жив, а не исклеван грифами в поле.

– Когда я оправился от ран, - начал медленно Иэ, - я хотел придти к Ийе. Но еще в пути меня настигла весть, что мой племянник, которого назвали, как и меня, в честь тайны водопада Аир, по распоряжению Нэшиа отдан в общину дев Шу-эна на воспитание, а лучше сказать - на смерть. И я молился всю ночь, Тэла, я молился - и решил, что пусть меня считают умершим, пусть я не увижу никого из близких своих, даже бедную девочку мою Ийу, но я сделаю все, чтобы не умер младенец Ийи. Я даже не зашел в дом Раалиэ и Ийи - даже как странник. Рабы могли узнать меня, как сейчас узнала ты.