Шрифт:
– О, бедная, бедная сестра моя, - наконец, смог он сказать.
– Неужели я был так жесток к тебе, что ты решила - я могу отдать тебя палачам на рынке, как распутную девку?
– Брат мой...- она обвила его шею руками.
– Ты понял все? Ты не сердишься?
– Нет, о нет. Не сержусь. Я хотел отправить Нээ с тобой на рынок - чтобы ты купила себе всего, чего ты хочешь - тканей, украшений...ниток для вышивания - самых драгоценных...
Она разрыдалась снова, повторяя: "Аирэи! Аирэи!"
– Ты ведь помнишь матушку?
– спросил он вдруг сестру.
– Да, конечно, помню - она любила тебя, и ожидала встречи.
– Как?
– не понял Миоци.
– Вы же считали меня умершим.
– Карисутэ верят, что Повернувший ладью вспять приведет всех живыми с собой.
Миоци покачал головой.
– Какая она была, матушка?
– спросил он.
– Люди говорили, что я на нее очень похожа, - ответила Сашиа, улыбаясь сквозь слезы.
...Они долго говорили - о родителях, о их доме, о сыне Тэлиай, ставшим наследником Раиэ Ллоутиэ, о том, как жила Сашиа в общине, как она стала карисутэ...
– Ничего дурного мы не делаем, брат мой, - перебила она свой рассказ и заглянула в его усталые глаза, отливающие темно-зеленой водой лесных озер.
– Не бойся меня, - уже в который раз повторил ли-шо-Миоци.
– Не бойся. Я был суров. Я был... очень несправедлив. Теперь все будет иначе.
Он поцеловал ее в лоб и встревожено произнес:
– Ты вся горишь! У тебя лихорадка, Сашиа!
+++
Огаэ не спал. Он осторожно выбрался из спальни - так, чтобы не разбудить няньку Лэлы, мирно похрапывающую на своем ложе из цветных подушек и одеял рядом с постелью девочки.
Огаэ осторожно шел босиком по циновкам, стараясь, чтобы его шаги были неслышны. Он добрался до статую Царицы Неба - огоньки светильников мерцали у ее подножия и на выступах стен рядом, отбрасывая тревожно подрагивающие тени на фигуру юной девушки с ребенком на руках.
Он вспоминал рассказы Иэ о белогорцах. Когда в Белых горах совершался суд над каким-то человеком, белогорцем, то все его ученики приходили на судилище, связав себе руки ремнями. И потом разделяли со своим учителем его приговор, будь то оправдание, или изгнание, или смерть...
Огаэ сел на циновку у ног Царицы Неба, обхватил руками колени, уткнулся в них горячим лбом. Да - он убежит. Убежит в степь. Может быть, даже этой ночью - перед тем, как рассветет. Он убежит в степь за реку, и никто не будет знать, где он живет, а он будет скитаться по бескрайней степи, и, может быть, даже встретит Великого Табунщика.
Его мысли прервал шум во дворе.
Чья-то огромная рука сдернула занавеску, висящую над входом в дом Игэа. Пламя смолистых факелов ворвалось внутрь, заплясало зловещими отсветами на выбеленных стенах.
Люди в черных плащах с темно-красным кругом на спине затопотали по циновкам, побежали по лестницам наверх, застучали в закрытые ставни.
– Эй! Эй! Силен Уурт!
Огаэ в ужасе поспешно потянул за плетеную веревку, закрывая от взоров ночных пришельцев Царицу Неба с сыном. Он выглянул из своего открытия и обомлел.
Сокуны вели Игэа, бледного, с всклокоченными волосами, в одной рубахе. За ним молча шла Аэй, с непокрытой головой, прижимая руки к груди.
– Ты - Игэа Игэ?
– спросил сокун, стоящий у входа.
Смоляные факелы в руках помощников, стоявших по обе стороны, освещали его низкий лоб и глубоко посаженные темные глаза.
– Да, я - Игэа Игэа Игаон, - ответил врач, останавливаясь и глядя на сокуна.
Огаэ, спрятавшийся за статуей, видел из своего убежища, как крупные капли пота текли по вискам ли-Игэа, и волосы его были мокрыми, словно он попал под весенний ливень.
– Ты едешь с нами в Тэ-ан, - сказал ему сокун.
– Я вернусь?
– спросил Игэа, и голос его сорвался.
– Узнаешь там. Прекрати задавать вопросы. Торопись.
Игэа и Аэй порывисто обнялись.
– Будь мужественным, Игэа Игэ Игаон, - проговорила она, касаясь ладонями его лица.
– Ты недаром назван в честь Сокола на скале. Я люблю тебя.
Он поцеловал ее.
– Я люблю тебя, Аэй.
– Торопись!
– повысил голос сокун, но Игэа даже не посмотрел на него.
– Поцелуй детей за меня, - шепнул он Аэй.
– Неужели вы не позволите ему даже проститься с детьми?
– воскликнула Аэй, обращаясь к сокунам.