Он упал на колени, уронил лицо в свои худые ладони и затрясся от рыданий.

– Ты пьян, Игэа, - снова сказал Миоци.
– Идем со мной... Тебе надо уйти отсюда...

– Да, я пьян! И я останусь здесь!
– закричал он, захлебываясь слезами.
– Ты не заберешь меня силой! Или ты думаешь, что мне нужна золотая фроуэрская цепь на шею? Мне? Нужна эта цепь? Когда я потерял Аэй и своих детей... о, Миоци!
– Игэа оттолкнул пустые кувшины, в которых когда-то была настойка луниэ, и они с грохотом покатились вниз по голым каменным ступеням, падая на ужа, свернувшегося в клубок в опустелом доме.

– Нет, Игэа, ты пойдешь со мной, - решительно сказал Миоци, запихивая Патпата в корзину.
– Ты будешь жить со мной и Сашиа. Пойдем.

Он снова помог Игэа подняться и тот, не отпуская ладоней от лица, покорно пошел за своим другом, качаясь и путаясь в длинном теплом белом плаще к повозке среди сияющего белизной снега...

+++

У входа в юрту горел костер. Ночное небо было высоким и чистым, и в нем, как отсветы дальних гигантских костров, полыхали звезды.

Аэй и Эна о чем-то тихо переговаривались. Каэрэ отвернулся к стене юрты, уткнув лицо в шкуру дикого быка, висевшую на шестах. Он очень устал.

– Каэрэ, Эна хочет тебя осмотреть. Он, может быть, поможет тебе, - Аэй, склоняясь над ним, осторожно тронула его за плечо.
– Раньше у нас для этого не было времени, мы торопились, а теперь мы в безопасности.

Каэрэ ничего не ответил. Он был готов умолять лишь об одном - чтобы его оставили в покое. Он хотел молча лежать рядом с мертвой шкурой быка и ничего больше не ждать.

– Каэрэ!
– снова обратилась к нему Аэй.

– Я устал, - проговорил он сквозь зубы.

– Не упрямься. Тебе ведь ничего не нужно делать.

Она стала помогать ему снять рубаху - словно он был ребенком, как Лэла или Огаэ. Даже Огаэ уже не настолько послушен! Но за все то долгое время, что Каэрэ пробыл в семье Игэа, он привык, что она обращается с ним, как с ребенком. Спорить не было сил. Он даже перестал чувствовать стыд за свою наготу перед Аэй.

Внезапно появился Циэ, и, весело сказав что-то про женские уговоры, без особых церемоний вытряхнул Каэрэ из его рубахи и, легко подняв на руки, перенес к костру и уложил на расстеленную медвежью шкуру.

– Что такое - хоти - не хоти разговариваешь тут!
– строго заметил он.
– Эна тебя лечи делай будет. Я гляди, ты больной-больной стал.

Каэрэ сглотнул, чтобы подавить раздражение, закипевшее в нем от слов старого товарища. Ему вдруг вспомнилось - ярко до боли в глазах - то далекое время, когда он мог сам ходить, бегать, ездить верхом. Он ведь когда-то мог сам распоряжаться своим, теперь таким беспомощным телом... а теперь он распростерт на медвежьей шкуре - совсем нагой, против своей воли. Для чего? Чтобы этот Эна попытался что-нибудь сделать - а это несомненно будет больно, о, как же он устал от боли!
– или чтобы он глубокомысленно заявил, что сделать уже ничего нельзя. Как будто это не видно и так. Даже Игэа не смог поставить его на ноги, хотя благодаря его бальзамам и заботе Аэй раны Каэрэ зажили.

Каэрэ посмотрел на лица друзей, сидевших вокруг него - они отчего-то затуманились. Он стиснул зубы и простонал с бессильной злобой:

– Что вы все на меня уставились?!

– Ты что, а?
– удивился Циэ.

Он услышал, как Огаэ говорит Лэле: "Идем, тебе незачем здесь быть!" Даже интонация у него такая же, как и у его учителя, когда он обращался к Сашиа! Аэй сорвала с головы пестрый платок и набросила его на Каэрэ.

Каэрэ почувствовал, как по его щеке ползет предательская слеза. О, только не при Циэ и Эне! Аэй он не боялся. Она давно знала, что он может подолгу плакать, уткнувшись в подушку или простынь - она не утешала его, просто оставляла одного, а потом приносила ему холодной воды для умывания. Как он был благодарен ей за это молчаливое участие!

Но при Циэ, огромном, как степной валун, сильном, пышущем здоровьем Циэ его, Каэрэ, слезы были бы еще более постыдны, чем его жалкое состояние.

– Совсем худой, совсем больной-больной, - донеслись до него сокрушенные восклицания степняка.

Циэ зашевелился - словно огромный камень ожил - встал и отошел, чтобы уступить место вошедшему в юрту Эне.

Эна опустился на колени рядом с Каэрэ. От его одежды пахло конями и отчего-то - свежеиспеченным хлебом. "Откуда в степи хлеб?" - подумал вдруг Каэрэ.

Эна приложил ухо к его груди и долго слушал, как бьется сердце Каэрэ. Потом, встряхнув копной своих золотистых волос, он положил свои ладони на его ключицы, потом - на скулы, незаметно отерев влажный след на щеке Каэрэ. Потом он положил правую ладонь на его лоб, а после этого ощупал все тело Каэрэ, словно прислушиваясь при этом к чему-то - словно он мог слышать руками. Каэрэ отчего-то вспомнил Иэ. В прикосновении немного шершавых ладоней Эны чувствовалась сила, подобная силе тепла солнечного луча.