Сашиа стала на колени рядом с ним, в тревоге касаясь его запястья:

– Что ты хочешь делать, брат?

Он не ответил, но слегка улыбнулся ей - так, что она успокоилась.

Через мгновенье его белые пряди упали в воду ручья. Вода приняла их и унесла. Некоторые были окрашены кровью - и вода смыла кровь.

Миоци повернулся к Сашиа - наголо обритый, в простой белогорской рубахе.

– Я не хочу, чтобы ты давала обет башни, сестра, - сказал он, и его глаза потемнели, и стали как вода в ручье - темными.
– Я сейчас разведу костер и сложу шалаш. Почему ты не спрашиваешь, отчего я не отсылаю тебя домой?

– Я не уйду домой, - тряхнула головой Сашиа.
– Я останусь с тобой.

– У нас больше нет дома, сестра, - грустно улыбнулся ей Миоци.
– Все имение храма Всесветлого, предназначенное для великого жреца, отдано в казну Фроуэро. И рабы - тоже.

– Бедная Тэлиай!
– воскликнула Сашиа.

– Я дал ей вольную уже давно. Ей и Нээ. Когда узнал, что Огаэ ... погиб в буране.

Миоци умолк.

– Всесветлый молчит, Великий Уснувший не отвечает, - заговорил Миоци распевно, словно читал гимн.
– Это не имеет значения для того, кто посвятил себя служению Небу. Если Уснувший молчит и не действует, то посвященный должен совершать свое дело, это никто не отменял и его обеты он не возвращает назад. Да примут воды Аир служителя Всесветлого - если один неверен, то другой из них верен.

– Что это значит?
– спросила Сашиа, перебивая брата.
– Великий Уснувший - неверен? Так говорится в гимне? Человек становится на его место?

– Это таинственный гимн, - отвечал Миоци.
– Нельзя сказать, кто первый, а кто второй, кто верен, а кто нет. В одном из толкований намекается, что речь о самом первом жреце и его выборе против Уснувшего и про то, что из-за этого жертвы не отменены, и Уснувший верен. Но есть и другие толкования, и их большинство. Они говорят, что это - о верности белогорским обетам, и здесь просто показываются два пути людей, верного и неверного, а об Уснувшем и речи нет.

– Мы проведем эти дни в беседах, брат, - улыбнулась Сашиа.
– Мне их так не хватало! Но скажи, как ты думаешь сам?

– Я думаю, - ответил Миоци, - что Великий Уснувший велик в сне своем. Он не слышит и не знает ничего. Я даже не поднимаю руку, произнося его имя, ибо это бессмысленно. Он вне всего. Он велик и в силу своего величия не может явиться и сказаться.

– Тогда он слаб, - возразила Сашиа.
– Если его величие не дает ему явить себя.

– Я забыл, что ты - карисутэ, сестренка, - покачал головой Миоци.
– Вы - народ грез.

– Почему?
– удивилась Сашиа.

– Так вас называют со времен мудреца Эннаэ Гаэ. Это только во сне может пригрезится, что Великий Уснувший стал так близок людям. О, не спорь, не спорь - я знаю ваши споры, я читал ваши книги... даже свиток, который оставил моему бедному Огаэ его отец...- Миоци захлебнулся словами и смолк на мгновение. Потом он тихо добавил - уже другим, глухим голосом: - Я все читал. Никуда это не годится. Все не так. Все просто и страшно. Уснувший не откроется.

– Эалиэ!
– раздался крик позади них. Миоци вздрогнул, но усилием воли заставил себя не обернуться.

– Посмотри, посмотри, брат, - заговорила Сашиа, смеясь.
– Это Игэа!

Игэа подъехал к ним верхом, держа здоровой рукой в поводу вороного коня Миоци.

– Садись в седло - и поедем домой. Тэлиай накрыла нам скромный белогорский ужин.

– Ужин? Куда мы поедем?
– растерянно спросил Миоци.

Игэа печально смотрел то на друга, то на пряди его волос, еще лежащих на земле и не унесенных потоком.

– Мне отдали имение великих жрецов храма Шу-эна, Аирэи, - просто сказал Игэа.
– И я хочу, чтобы ты и Сашиа жили у меня. Тем более что Сашиа теперь - под моей опекой.

Миоци непонимающе смотрел на него.

– Игэа! Как... да когда ты все успел?

– Да уж постарался!
– засмеялся фроуэрец.
– Мы поедем верхом, а Сашиа отнесут на закрытых носилках. Я - ее опекун и обязан о ней заботиться, ты же не против?

+++

– Я ненавижу этих фроуэрцев, отец!
– Сестра толкнула Раогаэ в бок несколько раз, но он не обратил на нее внимания.- Если бы ты позволил мне, я бы взял себе отряд и нападал бы на их караваны, и не щадил бы никого! Они - гнусные твари, недостойные и имени людей! Их надлежит истреблять, как диких животных, без пощады, ибо это приятно богам!
– Раогаэ перевел дух, выпалив эту фразу, прочитанную им недавно в свитке - так сказал какой-то из древних воевод, воодушевляя своих людей.

Но Зарэо совсем не воодушевился речью сына. Он сумрачно сдвинул свои густые брови и, кликнув раба, веско сказал:

– Всыпь юному хозяину двадцать хороших розог. Боги, уверен, будут довольны.

– За что?!
– задохнулся сын воеводы от возмущения такой несправедливостью.

– Подумаешь немного - и поймешь! Ли-Игэа, прости эти слова моему дурачку, который имел наглость оскорбить тебя в моем доме.

Игэа поднял голову - он сидел, задумавшись, но было видно, что он слышал весь разговор.