– Двое суток?!
– воскликнул он, роняя опустошенную миску.

– Да мы поднялись высоко в горы, ушли с прошлой стоянки. Ты спал, как убитый, не проснулся даже, когда Циэ переносил твой гамак.

– Надо же, - только и произнес Каэрэ.

– Ешь, - кивнул Эна.
– Вот еще сыр.

Он положил перед ним большой, похожий на луну в полнолуние, свежеотжатый кусок козьего сыра. Справившись с ухой, Каэрэ принялся за сыр, но успел одолеть не более трети, как Эна мягко отстранил его руку.

– Так много сразу нельзя, - ласково сказал он.
– Тебе станет плохо.

Каэрэ обескуражено посмотрел на Аэй. На его лице были досада и обида, как у ребенка, которого несправедливо лишили лакомства.

– Каэрэ, родной мой - позже. Я оставлю тебе, обещаю.

Она потрепала его за волосы, смеясь, но в глазах ее была грусть.

– Потом поешь, хорошо?
– повторила она.

Каэрэ вдруг стало стыдно за свою слабость. Он сконфуженно отвел взгляд от сыра и сделал вид, что смотрит вдаль, в стороны озера.

– Мы поднялись в Белые горы?
– спросил он.

– Нет, это не Белые горы. Это Нагорье Цветов.

Он говорил почти без акцента, на красивом и правильном аэольском языке.

– Я хотел бы помогать вам, - вдруг сбивчиво начал Каэрэ.
– Я хотел бы быть вам полезным.

– Не волнуйся, друг, - сказал Эна.
– Поможешь. Тебе надо восстановить силы. Яд Уурта надорвал их.

Каэрэ бросил вопросительный взгляд на Аэй. Та утвердительно кивнула:

– Эна знает твою историю, Каэрэ. Нашу историю, - добавила она.

...Вдалеке, там, где паслись кони, виднелась маленькая фигурка напряженно всматривающегося в даль Огаэ.

+++

Был вечер. В юрте пахло свежей ухой. Лэла сидела у входа рядом с матерью и перебирала разноцветные нитки. Аэй чинила рубахи Эны и Циэ.

Каэрэ вошел в юрту, отодвинув полог. Аэй улыбнулась ему, и он ответил ей улыбкой.

– И тогда я им говори делай, - раздался голос Циэ, продолжающего начатый разговор.
– Вот, говорю - я приходи, из рабов убегай. А Рноа говори - ничего моя не знает, твои жены - мои жены, твои кони - мои кони, слишком долго ты далеко был, я теперь вожак, я теперь главный, иди-иди делай из стойбища. Тогда я к Эне и ушел, нашел его - или он меня находи-делай. Эна свободный, он сам кочует, ему никто не указ. Они думают - он шаманит мало-мало. Глупые, они как овцы думают. Я смотри-понимай, он совсем не шаман.

– Что ты теперь будешь делать, Циэ?
– спросила Аэй, поднимая голову от шитья.

– Ай, женщина! Что я делать буду?
– замахал руками огромный степной валун-Циэ.
– Степняков собирать буду против Рноа! Он - что сделал? Табуны забрал? Жен забрал? Пастбища забрал? Плохо, плохо сделал! Степняки такого нового вожака не хоти делай!

В возбуждении Циэ махал руками так, что сорвал со стены большой медный таз. Лэла расхохоталась и захлопала в ладоши. Мать строго оборвала ее - "перестань!"

– С Ууртом связался!
– продолжал Циэ.
– Храм Уурта в Энниоиэ ему деньги давать делает! Степняки для Уурта коней седлай! Вот как выходит! Мы к Уурту не пойдем, мы, степняки - Великого Табунщика жеребята!

– Сядь, Циэ, и поешь ухи, - сказала Аэй.
– А ты, Каэрэ, хочешь ухи?

– Поешь, поешь, - похлопал его Циэ по спине.
– Совсем больной был, а теперь живи-живи делай!

Каэрэ ел уху и думал, думал... На днях они уйдут от теплого озера, с Нагорья Цветов. Эна кочует, долго не остается на одном месте - но здесь он остался долго. Воды целебного озера с Нагорья Цветов и подняли Каэрэ на ноги. Эна неспроста заставлял его лежать в береговой грязи - пока кожу не начинало пощипывать, словно от ожога крапивой. Потом они вместе плыли - сначала до камышей, потом - до ближнего камня, потом - до дальних камней... "Молодец!" - кричал гортанно Эна и смеялся. Каэрэ тоже смеялся, не зная, отчего - просто он чувствовал дыхание жизни внутри себя...

... Наконец, пришел и Эна с вечерним уловом, а над входом в юрту опустили тяжелый теплый ночной полог.

– Огаэ!
– позвала Аэй.
– Хватит спать, соня моя! Иди ужинать! Ты, верно, перекупался!

В ответ была тишина.

– Перекупался, сорванец мой! Да у тебя нет ли жара?
– она подошла к свернувшемуся на циновке клубочку и склонилась над ним.

– Огаэ! Мальчик мой!
– позвала она и, догадавшись, стала бессмысленно и яростно, в какой-то последней надежде, разбрасывать одеяла.
– Его здесь нет! Огаэ! Огаэ, сынок!..

Она метнулась к выходу из юрты, но Эна удержал ее:

– Сестрица, не тревожься так раньше времени. Оставайся здесь, а мы с Циэ отыщем Огаэ.

– Я с вами, - быстро сказал Каэрэ.

– Нет, - твердо ответил Эна.
– Женщин нельзя оставлять одних.

+++

Огаэ медленно шел по берегу лицом к воде. Ноги его погружались по щиколотку в мягкий песок. Над черной поверхностью воды словно дым, опускался туман. Этот дым-туман окутал озеро, и оно исчезло из глаз. Огаэ чувствовал, как теплая вода подземных ключей щекочет ему лодыжки, а те воды, которые касаются его спины и живота - уже холодны, и коснулся туман. Он зажмурился и сделал еще один шаг вперед - вода дошла до шеи, сжав ее холодным обручем. Он постоял немного, ощущая, что ремни на его локтях затянуты им достаточно плотно и не упадут.