– Ты болен давно, - сказал Эна просто и глубоко.
– Но кто тебя ударил совсем недавно?

Он снова положил руки на его скулы, обхватив череп с двух сторон. Руки его коснулись переносицы Каэрэ, а затем вернулись к затылочным и височным костям.

Аэй, с надеждой следя за Эной, начала:

– Его...

Но звонкий взволнованный голос Огаэ опередил ее:

– Ли-шо-Миоци не бил его!

Мальчик, захлебываясь словами, начал говорит, обращаясь к Эне:

– Учитель Миоци просто очень рассердился, что Каэрэ разговаривает с его сестрой.

– Старших не надо перебивай делать!
– рявкнул Циэ.
– Сиди молча делай!

– Учитель Миоци не бил его!
– кричал возбужденно Огаэ, не обращая внимания на Циэ.
– Он ударил Сашиа, а Каэрэ ударил его, а он оттолкнул его, и тот упал, но он его не бил!

– Огаэ, родной, - растерянно проговорила Аэй, пытаясь обнять мальчика.
– Мы же не спорим с тобой! Да, Эна - так это и было.

Огаэ высвободился из ее объятий и забился в угол юрты.

– Сашиа? Та самая вышивальщица?
– удивленно загудел Циэ.
– Миоци, великий жрец, ее брат бывай?

Эна на мгновение убрал руки с головы Каэрэ. Тот попытался приподняться на локте и сдавленно спросил - в его голосе было возмущение и ненависть:

– Так Миоци женат на родной сестре?

Вдалеке заржали кони. Повисла тишина.

– Что спросил? Глупость спросил сделал!
– первым нарушил ее, зарокотав, как далекий гром, Циэ.

– Каэрэ, - медленно и осторожно выговаривая слова произнесла Аэй.
– Ли-шо-Миоци не женат. Сашиа - п р о с т о его сестра.

И она вдруг расплакалась и выбежала из юрты.

– Куда ушла мама?
– раздался голосок Лэлы.

– Сейчас вернется, - ответил ей ласково Эна.
– Ты не убегай за ней.

Она, в самом деле, очень быстро вернулась. Эна обратился к ней, как к старшей:

– Сядь рядом со мной, сестрица. Это ведь ты ухаживала за этим всадником все это время?

Она кивнула.

– Ты был сильный человек, теперь ты - как тень того человека, - сказал тихо Эна с невыразимым состраданием в голосе.

Каэрэ, казалось, не слышал его.

– Твои кости все еще помнят твои давние страдания, - проговорил Эна.
– Эта твоя старая, старая боль... ты сможешь победить ее, только если захочешь жить.

– Ты хочешь жить, Каэрэ?
– умоляюще спросила Аэй, едва не заплакав снова.
– Ты ведь хочешь жить, правда?

– Женщина, ты глупости говорить делай...
– начал Эна, но осекся под взглядом Эны.

– Скажи, что ты хочешь жить, Каэрэ, - просунула свою белокурую головку между матерью и Эной Лэла.

Он глубоко вздохнул - словно с его груди убрали тяжкий, неподъемный груз - и посмотрел на лица Аэй и Эны. В их глазах была мольба, тревога и надежда. Они ждали его слова. Тишина повисла над лугом и озером - словно струна, натянутая, готовая зазвенеть.

– Да, хочу!
– сказал Каэрэ и неожиданно для себя улыбнулся.

... Эна долго возился с ним - сжимал и слегка поворачивал его кости в суставах, сминал и расправлял его ссохшиеся мышцы и сухожилия, растирал кожу. Это было больно, и Каэрэ часто вскрикивал, но это была совсем иная боль, чем та, которая жила в его теле с того времени, как он увидел "черное солнце". Тупая головная боль - спутница его неотлучной бессонницы - сменившись острой и пронизывающей, исчезла. Ему стало тепло. Усталость сменилась сном. Кровь словно согрелась и ожила в нем и начала струиться по всем жилам и жилкам его исстрадавшегося тела.

"Она - его с е с т р а" - подумал Каэрэ в который раз и, снова ощутив мир вокруг него - иной, изменившийся, полный звуков и дальних звонов, - провалился в забытье сна.

+++

Сашиа проснулась и увидела, что рассветает. Сны ее покинули, разум ее был удивительно чист и свеж.

Она села на постели, свесила ноги. "Что это?" - почти вслух спросила она с удивлением.

У ее изголовья лежал большой тугой сверток, к которому была прикреплена записка. Почерк Аирэи! Такой же, как в тех давних письмах, что передавала ей мкэн Паой!

"Милая сестра моя!" - писал великий жрец, "когда Всесветлый даст тебе сил встать с ложа твоего недуга, ты обрадовала бы меня, если бы надела это новое платье. Благословение от светлого огня Шу-эна да пребудет с тобой вовек".

Сашиа радостно вздохнула, и вдруг слезы полились из ее глаз. Она не сдерживала их - просто сидела и плакала.

Потом она встала, пошатываясь, умылась, с трудом наклонив медный кувшин, и подошла к окну, не вытирая лица. Пусть ветер высушит его.

Но ветер был холоден, и из окна были видны островки нерастаявшего снега.