Шрифт:
Бормочет что-то непонятное, но смысл я улавливаю. Пытаюсь поймать её за руку, а Вероника ловко ускользает от меня. Надо же, шустрая.
Сажусь на лавку, расстёгиваю рубашку. Ладно, если у неё глаза на лоб не полезут от увиденного, пусть сама займётся раной.
Мало удовольствия самому себе пулю доставать. Лучше, если это сделает кто-то. Плевать, можно и на живую, я не привередливый.
Она неуверенно замирает в крошечном коридоре. Пальчиками впивается в аптечку, огромными глазами на меня смотрит. Я чувствую, как в паху тяжелеет. Как же вовремя...
— У меня нет обезболивающего, — начинает тихо лепетать. — Алкоголя тоже нет... Я даже не знаю, как лучше сделать...
— Вы когда-нибудь накладывали швы?
— Да...
— Значит, проблем не возникнет, — я только тяжело вздыхаю. — Но если чувствуете, что не сможете себя пересилить, я не заставляю.
— Нет, — Вероника тихо ставит свой сундучок на стол. — Я могу... Я умею, правда...
— Ладно.
Осторожно подставляю ей плечо. Она старается лишний раз на меня не смотреть. Вся красная, можно легко от неё бумагу поджигать. Не могу себе отказать в удовольствии рассмотреть Веронику поближе.
Красивая. Зеленоглазая, с растрёпанными русыми косами. Лоб легонько морщит, пока занимается раной. Такая сосредоточенная, серьёзная. Только нижняя губа подрагивает и выдаёт волнение.
И пахнет вкусно. Какими-то луговыми травами. Пальчиками осторожно касается плеча. Едва ощутимо, но меня как-то остро потряхивает. Это от боли, да.
Не от самой Вероники. Это болевой шок, не иначе. Стараюсь посильнее стиснуть зубы. Приятного мало. Хотя, это с какой стороны посмотреть.
67
Просыпаюсь резко. Как будто падаю. Вздрагиваю, сонно моргаю глазами. Нет, всё в порядке. Только пружины старой железной кровати впиваются в позвоночник. Не разогнусь теперь...
Натужно охаю и сползаю на пол. Все бока себе отлежала. Поясница ноет от непривычной позы, осторожно разминаю её пальцами. Кошмар, как Ника только не испортила себе осанку?..
Морщусь в неудовольствии.
Мы о многом разговаривали этой ночью. О детском доме, Егоре, Рустаме, Илье. О её бабушке, соседском ухажёре, дяде. Последний, к слову, оказался полным ублюдком.
Узнав о домогательствах с его стороны, я потеряла дар речи. Так что, мы с ней проплакали какое-то время, сидя в обнимку на старом обветшалом диване.
Наше общение вернулось в прежнее русло, дружба никуда не исчезла. Просто притаилась за грузом обстоятельств и проблем. Доверие осталось, такое же сильное, как и раньше.
И привязанность. Глубокая, сильная. Как у сестёр. Как у меня с Ильёй, хотя, мы не виделись много лет. Но он не перестал быть для меня самым лучшим братом. А Ника так и осталась родной подругой.
Мы пообещали друг другу, что к болезненному прошлому не вернёмся. Ни к моему, и тем более, ни к её. Не будем вспоминать те ужасные вещи.
Пусть старое забудется, покроется толстым слоем пепла. Останется только лёгкая печаль, которая в скором времени растает без следа.
Ковыляю на кухню с приглушённым ворчанием. Нет, правда, неприятно себя чувствую. Может, пребывание в подвале Сизого оставило свой отпечаток, не знаю. Ещё и перенервничала накануне. Не выспалась, в голову всякие разные мысли лезли.
— Доброе утро, — здороваюсь нарочито бодро.
Замираю возле прохода на кухню.
Ника жарит яичницу. Как-то нервно постукивает лопаткой по дну сковородки. На столе уже стоят бутерброды с колбасой и сыром, в чашках дымится ароматный чай.
Семён, подперев подбородок ладонью, что-то ищет в телефоне. Поднимает голову при моём появлении, улыбается. Я бы могла соврать самой себе, что всё в порядке, но нет. Что-то явно происходит между этими двумя. Даже воздух ощущается как-то иначе.
— Доброе утро, Ева Леонидовна.
— Доброе утро, — Ника как-то недовольно ворчит. — Хорошо, что встала. Там в котелке вода, можешь умыться. Позавтракаем, и можем ехать.
— Ехать?.. — я так и замираю на месте. Жалобно уточняю. — Я проспала что-то интересное?
— Я имел смелость предложить Веронике Николаевне перебраться в город.
Ника бросает настороженный взгляд на мужчину, но благоразумно помалкивает. А он расплывается в радостном оскале. Меня даже немного дрожь пробирает.