Другое дело Лил. Она скользит неслышно, как клочок тумана. Будто ее вовсе здесь нет.

Когда мы наконец подкрадываемся к перепелкам, я обливаюсь потом, каждая мышца дрожит от напряжения. Я вдруг замечаю, что надолго затаила дыхание, изо всех сил стараясь не шуметь, — и медленно выдыхаю.

Мы приседаем на корточки за низеньким раскидистым кактусом чойя. Мои бедные икры, которые уже болят от ходьбы на цыпочках, в новом положении начинают ныть еще сильнее. Лил бесшумно разворачивает силки. Сеть похожа на гигантскую паутину с камешками по краям, которые придавливают ее к земле после броска. Наверное, все это время девчонка возила ее в мешке на спине пони.

Лил протягивает мне сеть, предлагая накинуть ее на перепелок.

— Не хочу снова их спугнуть, — шепчу я.

— Тогда кидай метко. — Она показывает, как это сделать. Сеть должна развернуться в воздухе и накрыть птиц, как корзиной. Лил сует мне сетку. Не знаю, почему она решила доверить мне такое важное дело. Впрочем, что гадать: обе руки у нее обожжены и забинтованы; вряд ли ее бросок окажется лучше моего. Я беру сетку и отдаю Лил ружье.

Медленно-медленно я встаю — кажется, целый год уходит на то, чтобы выпрямиться. Но не хочется насторожить птиц: если слишком быстро выскочить из укрытия или вспугнуть их шумом, перепелки улетят. Но если не встать, сеть при броске зацепится за иголки кактуса.

Пока что птицы вроде бы меня не заметили, а если и заметили, то сочли неопасной. Они как ни в чем не бывало продолжают клевать землю, стуча клювами; бурые головки снуют вверх и вниз. Так же медленно, как вставала, — все тело начинает ныть от напряжения — я разворачиваю сеть и готовлюсь ее бросить.

А потом вспоминаю уроки Джесси и рисую у себя в голове последовательность действий: как я вытягиваю руку и замахиваюсь, в какой момент отпускаю сеть, как она разворачивается в воздухе, как я прослеживаю взглядом весь ее путь от начала до конца. И пока меня не успевают охватить сомнения — не подведет ли раненое плечо и не разозлится ли моя спутница, если я снова спугну стаю, — делаю бросок.

Тупая боль разливается в руке, задетой пулей, но силки перелетают через кактус, не задев его, и раскручиваются вокруг своей оси под тяжестью камешков.

Перепелки слышат свист рассекаемого воздуха или, может, замечают летящую тень и бросаются врассыпную, но слишком поздно: сеть падает сверху и накрывает сразу троих.

— Ха! — Я прыгаю на месте от радости.

Лил бесстрастно сворачивает шеи перепелкам, собирает их в сетку и закидывает ее на плечо.

— Вот теперь пора ужинать, — говорит она, отдает мне винчестер и направляется к лагерю.

Всю обратную дорогу она молчит. Даже не улыбнулась, не похвалила меня, не поздравила с удачной охотой. Но я не в обиде. Меня занимает другое: как это мне хватило ума отдать заряженное ружье в руки девчонки-апачи и повернуться к ней спиной.

Мы жарим добычу на маленьком костерке и делим ее поровну вместе с вяленым мясом и черствыми лепешками.

Джесси ворчит, что перепелки наверняка отравлены, а я вместо ответа молча вгрызаюсь в тушку, отрываю солидный кусок мяса и сосредоточенно жую, глядя ему прямо в глаза.

Он продолжает бормотать себе под нос — явно что-то обидное, — но, когда я проглатываю мясо и не падаю замертво, тоже приступает к еде. Даже Джесси не настолько горд, чтобы отказаться от обеда. С самого отъезда из Уикенберга наши трапезы не отличаются разнообразием, а перепелки божественно вкусны.

Билл утверждает, что остается еще день пути до хижины Вальца. Он пускается в бесконечное описание временного жилища, притулившегося у подножия холма в том месте, где река глубока и полноводна. Его байки не внушают доверия. Там, где мы находимся сейчас, Солт-Ривер напоминает жалкий ручеек, а если посмотреть на выжженную пустынную землю, окружающую нас со всех сторон, трудно представить, что дальше река вдруг разольется во всю ширину и глубину. Но Билл клянется, что говорит правду, и Джесси согласно кивает, однако не спускает глаз с Лил. Он сердито таращится на нее весь вечер, но девчонка будто ничего не замечает: начисто облизывает пальцы, мурлычет себе под нос какую-то песенку и делает вид, что ее вообще здесь нет.

Я обгладываю перепелку до последней косточки и отставляю в сторону грязную тарелку.

— Благослови тебя Бог, Лил. За последнюю неделю не ела ничего вкуснее, — говорю я, но индианка уже успела ускользнуть. Я вижу ее у реки, где она моет руки. — Движется она тише падающего снега. — замечаю я.

— Апачи славятся своим умением подкрадываться, — мрачно соглашается Джесси.

Я бросаю на него вопросительный взгляд.

— Так и есть! Они любят убивать, они кровожадны и бесшумны, как тени.

— А может, это мы слишком шумные и неуклюжие? Кроме того, сколько живу, столько и слышу про то, как белые нападают на индейцев, а индейцы на белых, так что вряд ли мы намного добродетельнее. — Сама не знаю, почему так яростно защищаю Лил. Она мне не подруга, мы едва знакомы. Думаю, меня просто пугает темная сторона Джесси, исполненная ненависти, злопамятства и гнева. Мне больше нравилось, когда он беззлобно дразнил меня у Белой купальни, когда ему казалось, что он все обо мне знает, и в его добродушно прищуренных глазах плескался смех.