Но всё оказалось ещё хуже, чем показалось вначале.

Петроглиф на зелёной плите под ногами начал медленно заполняться красным свечением, словно невидимая кисть закрашивала контуры символа изнутри. Процесс шёл медленно, но неотвратимо — примерно четверть знака уже пылала тревожным алым светом. Одновременно с этим плита начала нагреваться — это чувствовалось ступнями даже через плотные подошвы. Сначала едва ощутимое тепло, но с каждой секундой температура росла. Пройдёт совсем немного времени — и камень подо мной раскалится добела.

Холодная игла осознания пронзила разум: когда петроглиф заполнится полностью, сработает ловушка. Я сгорю заживо, не успев даже сделать шаг. А если попытаюсь прыгнуть наугад — приземлюсь на одну из окружающих плит, чья природа теперь совершенно неизвестна. И, скорее всего, умру ещё быстрее.

В ту же секунду стало понятно, почему пол позади превратился в стальной лес. В отличие от прошлой головоломки, эту нужно решить за отведённое жрецами время — пока плита под ногами не раскалится настолько, что я поджарюсь, будто рыба на сковородке.

Но символы в мозаике изменились, и у меня нет готового решения. К тому же уже совершенно ясно: прежняя последовательность шагов, при смене цвета плит, мягко говоря, утратила актуальность.

По сути, я уже труп — просто пока дышу.

Как же я ошибался, думая, что, увидев во сне строительство усыпальницы, узнал все её секреты. Видимо, эти ловушки добавили уже тогда, когда был возведён основной свод, и волшебный цветок в своём видении не смог показать мне подобных нюансов.

Нюансов, которые, кажется, меня и убьют.

Причём убьют прямо здесь и сейчас.

Все инстинкты кричат: «решение нужно принимать немедленно». Но я понимаю — времени методично изучить новую схему у меня нет. Проанализировать, продумать логику создателей ловушки и заложенные ими подводные камни — всё это я уже совершенно точно не успеваю.

Свечение под ступнями заполнило уже треть петроглифа. Жар становился реально обжигающим, даже подошвы сапог начали дымиться.

Скорее всего, оригинальный Бин Жоу начал бы что-то делать. Прыгнул бы куда-то наобум или попытался отступить на стальной лес — в надежде как-то проскочить между лезвиями. Хотя я видел, что это невозможно: они растут из пола столь плотно, что между ними не просунуть и ладони.

К тому же я всё же не он. Мой разум — плод совсем иного мира. Мира куда более спокойного, и я оказался банально не готов к подобной ситуации. Не готов ментально, психологически.

Сознание захлестнула волна ужаса. Сердце забилось так бешено, что грозило выпрыгнуть из груди. Руки начали подрагивать. Мысли потеряли всякую стройность — их сменила слепая тревога и животный страх.

Осознание того, что я умру здесь и сейчас, в этой проклятой гробнице, где никто никогда не найдёт моего тела, кроме, разве что, археологов из далёкого будущего, лишило меня каких-либо сил. Бороться? Прыгать наобум? А зачем? Ну, даже если повезёт и я случайно попаду на нужную плиту — что дальше? Сколько продлится это везение? Ещё две плиты, может, три? Явно недолго, и, скорее всего, на первом же прыжке всё и закончится. А значит, зачем сопротивляться неизбежному?

На миг страх стал настолько сильным, что в моём сознании словно сработали предохранители. Кажется, эмоции накалились до предела — и сгорели в этом всепоглощающем ужасе.

Глубоко вздохнув, неожиданно для самого себя, улыбнулся.

Пусть всего несколько дней, но мне удалось почти полноценно прожить в новом мире и новом теле; четыре месяца заточения я в этом подсчёте не брал.

Да и второй раз умирать не так страшно. Тем более я знаю — смерть не окончательный финал. Есть душа, и, скорее всего, существуют какие-то перерождения.

Половина символа под ногами уже пылала красным. Кожа на ступнях начала раскаляться даже сквозь обувь.

Но в этом странном состоянии — отключённого страха и какого-то неземного спокойствия, возникшего на фоне осознания неизбежности — даже боль казалась сущей мелочью.

Сознание, смирившееся с гибелью, перестало обращать внимание на сигналы тела.

Боль, ужас, тревога — всё стало настолько неважным, что рассудок словно отключил их за ненадобностью, абстрагировавшись от происходящего.

Даже время замедлилось, став тянуться, словно густая патока.

Каждое мгновение стало годом, будто само время давало мне шанс достойно попрощаться с жизнью. Я словно нырнул в реку Вечности.

Полнейшее спокойствие перед лицом смерти — о таком состоянии я лишь читал в прошлой жизни. В Азии называют его сатори — миг просветления, единения с миром, когда всё естество переходит в особое состояние, и плотское перестаёт иметь значение. Когда исчезает граница между тобой и всем сущим. Когда ты перестаёшь быть наблюдателем и становишься частью самого потока реальности.