Я ничего не ответила. Просто кивнула, потому что любое слово застряло бы комом в горле. Он все время менял манеру общения. То на ты, то на вы. Это сбивало с толку не меньше, чем то, как он преобразился с тех пор, как мы оказались в его детской.

Вот уже показался мой дом. У порога он остановился, не отпуская мою руку. Его глаза блеснули каким-то собственническим огнём.

— Спокойной ночи, — сказал он, и прежде чем я успела повернуть голову, резко наклонился.

Я отвела лицо в сторону, но он крепко сжал мою ладонь и подбородок другой рукой, развернул и всё же поцеловал — жёстко, властно, так, словно ставил на мне свою печать.

Внутри всё сжалось от отвращения и страха, но я не сопротивлялась. Я знала: любое движение будет воспринято как вызов.

Он отстранился только тогда, когда сам захотел, и улыбнулся. — Вот так лучше. До завтра, моя невеста. И лучше подумай о том, чтобы быть более благосклонной. Я не хочу получать тебя силой каждый раз.

Я с трудом вырвала руку и, не оглядываясь, открыла дверь. Захлопнула её за собой, прислонилась к дереву и глубоко вдохнула.

Теперь, когда ты моя. Эти слова зазвенели в голове, как приговор.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и впервые за весь вечер позволила себе тихо выдохнуть. Руки дрожали. Щёки горели от чужого поцелуя, словно от ожога.

Теперь, когда ты моя… — снова и снова отдавалось в голове.

Я тихо вошла в гостиную, но не успела и шага сделать, как Неш встал с кресла. Он был как натянтая струна: глаза холодные, губы сжатые, и в них жёгся такой звериный свет, что я даже вздрогнула. Макс всё ещё спал на диване, бледный и уставший, будто весь мир на его плечи опал.

— Что случилось? — его голос был коротким, как удар кинжала. — Я чувствую, насколько ты расстроена.

Я попыталась выдавить из себя спокойный рассказ, но слова тряслись: — Он… он показал приказ. Подписан запрос о том, чтобы я стала его женой. Сказал, что я — его жена уже. И когда я спросила, как же так, а спросить меня? — он ответил: «ты уже здесь, значит согласна». И попытался… — я не смогла договорить, горло сжало слёзной болью.

Неш не дал мне закончить. Он шагнул к двери, как будто готов был рвануться обратно в дом стража, но сдержался, стиснув кулаки так, что костяшки побелели. — Он взял тебя силой?

— Нет. Но… Свет, я еле уговорила его этого не делать… Неш, мне так стыдно!

— Тебе нечего стыдиться. Ты ни в чем не виновата. ЧТо он сделал? Он поцеловал тебя? — спокойно спросил он, но в его спокойствии уже слышалась сталь.

Я кивнула, воздух вырвался из груди от очередного всхлипа. — Он настаивал на консуммации брака. — Я слышала, как дрожит мой голос, но смогла сказать всё до конца. — Он сказал, что имеет право…

Тишина в комнате стала такой тяжёлой, что слышался только храп Макса. Неш сделал шаг вперёд, и в нём вдруг проснулся зверь. Он подошёл ко мне, схватил за плечи так, что пальцы врезались в ткань, и глаза его горели уже не холодом, а яростью.

— Ты слышишь, малышка? — прошипел он. — Никому не позволю так с тобой обращаться. Он поплатиться за то, что прикоснулся к моей жене.

Я увидела, как в лице у него меняются тени: от ярости до хищной сосредоточенности. Он не бросился мстить прямо сейчас — вместо этого в нём проснулся холодный расчёт.Я смотрела на него — на ту бурю, что таилась за рассудком. Было страшно и странно утешительно одновременно: этот человек, который так презирал свет, в этот момент был моей защитой. Он прижался лбом к моему плечу, и рука его, дрожа, обвила меня; но в пальцах всё ещё жгла сила. — Я рядом, — прошептал он. — Никто больше не посмеет так с тобой обращаться. Я прослежу, чтобы он пожалел о своих словах.

Я вздрогнула и почувствовала, как слёзы снова собираются. Неш сжал меня крепче, и в этом жесте было больше обещания, чем слов. Я не успела ничего сказать, как Неш вдруг снова оказался рядом. Его ладони легли на мои щёки, горячие и твёрдые, и он накрыл мои губы поцелуем — жадным, без остатка. Я вскрикнула от неожиданности, но он не отстранился.

В его поцелуях было что-то дикое, властное. Словно он вырывал из меня каждую тень чужого прикосновения, смывал, сжигал, гнал прочь. Я пыталась протестовать — но едва ли это был протест. Он не дал мне вымолвить ни слова, перехватывал дыхание снова и снова, пока я не перестала бороться.

— Ты моя, — шепнул он, опуская поцелуи на мою шею. — Никто не имеет права касаться тебя. Никто.

Его губы жгли кожу под подбородком, скользили по ключице, будто оставляя метку поверх метки. Я задрожала, прижимаясь к нему, а внутри было странное смешение — страх и утешение, горечь и сладость.

— Я сотру всё, — голос его был низким, глухим, и каждый раз, когда он целовал моё плечо или ладонь, мне казалось, что он действительно стирает. — Сотру его поцелуй, его взгляд, его мерзкие слова. Ты не его.