Между нами сегодня что–то изменилось – с момента нашей враждебной встречи и до того, как я высадил её у отеля. Хотя мы совершенно чужие люди, я чувствовал себя так же обнажённо и уязвимо, наблюдая за ней. Даже когда она пыталась защитить свою репутацию, я ощущал какую–то внутреннюю надломленность в ней и улавливал её по крупицам. Как ни странно, мне захотелось показать ей красоту в этих изломах и помочь ей осмыслить их, чем бы они ни были.

Я всё больше подозреваю и почти уверен в двух вещах:

первая: она здесь не ради статьи, даже если отказывается в этом признаться,

вторая: она совсем не ожидала, что почувствует ко мне влечение.

Эта неожиданность была взаимной.

Оно так же неожиданно взяло меня в заложники, как, похоже, и её. Меня понесло, и это было чертовски интенсивно. Каждая секунда после её признания ощущалась как приглашение, которого я не принял.

Вес мобильного в кармане джинсов становится ощутимее, пока я размышляю, использовать его или нет. Связана ли причина её появления здесь с вовлеченностью наших родителей? Если да, то почему? Что может притягивать её в этой истории спустя столько времени? Уж точно не её новостная ценность.

Впервые за долгое время я внимательно разглядываю родителей: их язык тела, понимающие взгляды и лёгкие перепалки, пока папа в страхе отстраняется, а мама подносит к его губам ложку с подгоревшим соусом.

– Даже не мечтай, детка, – говорит папа, и его ухмылка меркнет, когда он поворачивается ко мне. Не успеваю я опомниться, как они оба смотрят на меня с вопросительным любопытством, изучая меня так же пристально.

Решив избежать неизбежных расспросов, я резко разворачиваюсь.

– Я спать.

– Ты в порядке? – спрашивает мама, и в её голосе сквозит неподдельная тревога, пока я иду через гостиную.

– Да, я просто вымотан. Спокойной ночи.

Пока она не успела расковырять дальше, я поднимаюсь по извилистой лестнице в свою комнату. Час спустя я лежу в трусах, с наушниками в ушах, с телефоном в руке и смотрю на получившую Пулитцеровскую премию фотографию «Стервятник и девочка». При первом взгляде я почувствовал то же самое, что должен чувствовать любой человек с совестью, видевший её – ужас от того, что для кого–то это всё ещё реальность, ежедневная борьба просто за существование.

Разглядывая её, я вспоминаю признание Натали о том, как эта фотография изменила её, и как её исследование истории за ней ещё резче сместило её восприятие. Часть её исповеди заставила волосы на моей шее встать дыбом. Если бы она только знала, насколько близко она подошла к формулировке моих собственных страхов, которые были чертовски жутко похожи на её, с той разницей, что я нахожусь по другую сторону пера.

Как будто она точно знала, что мне сказать. Если бы я всё ещё верил, что она на это способна, я бы счёл её историю уловкой, чтобы получить желаемое. Но как бы я ни всматривался в неё в поисках признаков манипуляции, я не находил их. Вместо этого я чувствовал исходящую от неё уязвимость, и это меня успокаивало. Всё равно у неё не могло быть такого проникновения в мою суть, особенно учитывая, что моё признание последовало уже после её. Моя музыка – самая личная вещь, что у меня есть и когда–либо будет, и мои родители понимают это во мне. По какой–то причине – хотя у меня их быть не должно – я обнаруживаю, что хочу, чтобы и она это поняла. Или, может, я просто хочу снова оказаться в её пространстве, чтобы понять, почему она кажется такой... потерянной.

Очищаю экран от фотографии, которую больше не могу выносить. Открываю сообщения и отправляю текст.

Я: Привет, ещё не спишь?

Я не могу сдержать ухмылку, когда на экране тут же появляются точки набора.

Натали: Я как раз собиралась написать тебе и сказать, что оставлю твою куртку на стойке администратора.

Я: Пока оставь её у себя. Совершенно очевидно, что ты взяла с собой катастрофически мало вещей.

Я сохраняю её номер в контактах, ожидая ответа.

Натали: Очень смешно. Эмодзи с закатыванием глаз.

Я: Хочешь сходить завтра куда–нибудь со мной?

Пузырьки набора появляются снова, и её ответа приходится ждать до неприличия долго, прежде чем она присылает ответ из одного слова.

Ну и женщина.

Натали: Куда?

Я: Не скажу. Будь готова к шести.

Натали: Ладно.

Я: К шести утра.

Натали: Какого чёрта, это же через каких–то пять часов!

Я: И это строго не для печати.

Натали: Серьёзно?

Я: Ага. Какой у тебя номер комнаты?

Пузырьки набора то появляются, то исчезают целых пять минут, прежде чем появляется номер комнаты.

Глава 8. Натали