– Что?

Он бросает на меня многозначительный взгляд, который гласит: «видишь, что ты с ней делаешь?» – и тут до меня доходит.

– Мам... – начинаю я, но она опережает меня.

– Всё в порядке, – повышает она тон, пытаясь скрыть своё разочарование, и стоит ко мне спиной, чтобы я его не видел. – Я понимаю. Я тоже не позволяла никому читать свои статьи вначале. – Она бросает на меня взгляд через плечо, и боль явственно видна в нём, хотя она изо всех сил старается её скрыть.

– Дело не в том, что я не хочу, чтобы ты это услышала...

– Я критик.

– Нет, мам, ты Тот Самый критик, – добавляю я, и тот, чьё мнение для меня важнее всего. Но я не произношу этого вслух, выбирая другую часть правды. – Я не хочу, чтобы ты разрывалась между своей предвзятостью ко мне и правдой о том, что ты на самом деле чувствуешь.

– Так ты хочешь сначала выпустить это для всего остального мира?

Я твёрдо киваю, пока она изучает меня.

– Я знаю, что это причиняет тебе боль, но я обещаю, что всё, что я пытаюсь сделать, – это защитить нас обоих.

Она никогда не будет писать о моей музыке. Мы договорились об этом, когда я решил попробовать её выпустить. Хотя она писала о Sergeants в начале их пути, то была другая жизнь, до того, как они стали именами нарицательными, как The Rolling Stones, U2 и другие классические рок–группы, занявшие своё место в Зале славы рок–н–ролла. The Dead Sergeants были приняты туда полтора года назад, и это было сюрреалистичное зрелище – видеть, как моего отца и его группу чествуют и почитают таким образом, хотя они и до этого были осыпаны наградами.

Натали права: мне есть чье наследие оправдывать, и я чертовски ненавижу эту сторону дела. Когда я садился записываться годы назад, я не принимал это в расчёт. Я просто хотел делать музыку. Так я и делал – без особого намерения выпускать её. Теперь, когда я собираюсь так обнажить себя, всё это дерьмо, которое я старался держать подальше, вступает в игру.

Мои мысли снова возвращаются к той красотке, что сидела рядом в моём грузовике, сегодня такой же растерянной, как и я. Чем дольше мы ехали вместе в комфортном молчании, чем дольше я вёл машину, тем меньше мне хотелось отпускать её, в отличие от того, что я чувствовал у бара.

Хотя она и загнала меня в угол самым худшим из возможных способов, её признание в саду не казалось наигранным. Она была слишком уязвима, чтобы всё это выдумать. Хотя я клялся себе, что никогда не дам ни единого интервью – независимо от того, как преуспеет моя музыка, – я чувствую, что хочу доверить ей объяснение, почему я не стану этого делать.

– Мам, если я и хочу, чтобы кто–то в мире это услышал, так это ты.

– Я понимаю, правда. Я справлюсь, – успокаивает меня мама, в то время как вода выкипает и за ней раздаётся характерное шипение. Не замечая и поглощённая разговором, она игнорирует его. Папа мгновенно приходит в движение, выключая огонь под обеими конфорками, затем плавно сдвигает кастрюлю в безопасное место, и его тихий смех прокатывается по кухне.

– Детка, ты не станешь Гордоном Рамзи сегодня вечером. Давай пощадим твою гордость.

Она не отводит от меня взгляда.

– Неважно, что случится, я горжусь тобой. Я знаю, какой ты невероятно талантливый, несмотря ни на что, ясно?

Я не могу сдержать улыбку.

– Спасибо, мамочка.

Папа бросает на меня своё фирменное неодобрительное выражение лица, но мама улыбается, и её влажные глаза сияют от гордости.

– Этот природный дар быть остряком – целиком моя заслуга, – с гордостью заявляет она папе.

– Давай не будем преувеличивать, присваивая себе все лавры, – парирует папа, открывая ящик, полный меню служб доставки, и бросая их на стойку. – Уверен, что–то ещё открыто.

– Это спагетти, – защищается мама, хмурясь на профиль папы. – Томаты из банки, мясо, специи и лапша, это не высшая математика.

– Скажи это своему готовому блюду, – ворчит папа, пока запах горелого соуса начинает заполнять воздух. Мама улавливает его, и её лицо вытягивается.

– Ты меня отвлекал.

– Детка, смирись, ты никогда не станешь кулинаром.

– Только если ты смиришься с тем, что никогда не станешь механиком, и уберёшь этот кусок дерьма из нашего гаража.

– Я над этим работаю, – защищается он.

– Прошло уже восемь месяцев, – упрекает она. – Ты до сих пор даже не завёл двигатель, и я позабочусь, чтобы он никогда не завёлся. Ты не поедешь на грёбаном мотоцикле. Эта фаза твоей жизни закончилась. Окно закрыто.

Папа молчит – его версия «посмотрим» написана на лице, и я не могу не наблюдать за ними двоими, пока мои мысли снова возвращаются к Натали.