Она замечает мою улыбку, поворачивается ко мне. Её колено упирается в мой бок.

— Что? — спрашивает. — Смешно, да?

— Мне? Нет-нет, — поднимаю ладони, но тянусь к микрофону, едва сдерживая ухмылку. — Не волнуйся, Балтимор. У Люси действительно есть лицо.

Она скрещивает руки на груди.

— Отлично. Раз ты такой умный, опиши его сам.

— У тебя есть нос, — говорю торжественно.

Она закатывает глаза.

— И два уха. Прекрасные, между прочим.

— Вот, видите, — с сарказмом комментирует она в эфир. — У меня красивые уши.

— Длинные волосы, — продолжаю, улыбаясь. — Ими, кстати, вполне можно меня задушить, если что.

Она хмурится, на лбу проступает складка.

— И ямочка на подбородке появляется, когда ты на меня злишься, — добавляю и смеюсь.

Она тянется, чтобы стукнуть меня по руке, но я успеваю увернуться. И всё же удерживаю при себе остальное. Не говорю, что её глаза — самого красивого зелёного цвета, какой я когда-либо видел. Что веснушки на носу такие же, как на плече — те, что я краем глаза замечаю каждый раз, когда ворот свитера сползает. Что её смех — хрипловатый, тёплый, живой, будто музыка изнутри: рождается где-то глубоко, в животе, поднимается вверх, закручивает вокруг неё золотистую ленту — и она начинает светиться.

Я замечаю вещи, которые не должен замечать. И меня это раздражает гораздо меньше, чем должно бы.

— Всё это не очень информативно, — ворчит собеседник в наушниках.

— Значит, ты не тот, кого она ищет, — отрезаю я и, не дожидаясь ответа, отключаю звонок. — А теперь — короткая музыкальная пауза. Люси, что ставим?

Она откидывается на спинку кресла, вытянув под столом длинные ноги. Улыбается, и я, сам не замечая, отвечаю ей тем же.

— «A Kiss to Build a Dream On»31, Луи Армстронга32.

Улыбка медленно сходит с моего лица. В груди будто что-то трескается. Я слышал эту песню тысячи раз — в больничных палатах, под химиотерапию, под МРТ, под сухие голоса врачей. Это была мамина песня: она включала её каждый раз, когда хотела уйти в себя и исчезнуть с больничной кушетки.

Каждый. Раз.

В голове вспыхивают запахи: хлорка, дезинфекция, стерильность.

— Когда Майя была совсем крохой, она по полночи плакала, — говорит Люси, не замечая, как я каменею. — Я пела ей эту песню, чтобы успокоить, но так уставала, что постоянно забывала слова. В итоге пела один припев.

Она поворачивается ко мне. Её улыбка гаснет, когда она видит моё лицо.

— Что случилось?

Я качаю головой, с трудом выныривая из воспоминаний, которые до сих пор режут по-живому.

— Ничего, — выдавливаю. Прочищаю горло, поворачиваюсь к пульту, листаю музыкальную библиотеку, действуя на автомате. — Ты всё-таки романтик, да?

Глупая колкость, которой я не позволял себе с первого эфира. Но снова тону в ней.

Она поднимает подбородок, хмурится.

— А говорить это обязательно с таким тоном?

— Я не… — начинаю, но знаю: она права.

Я именно так сказал. Не с добром. И сейчас я не в состоянии притворяться. Всегда спасался дистанцией от сильных эмоций — это мой щит, то, что помогло выжить. А с Люси я про него забыл.

А ведь она сюда пришла не за мной. Она ищет пару. Нужно помнить об этом.

— Луи Армстронг, — жму на кнопку чуть сильнее, чем нужно. — По заявке.

Даже не утруждаю себя прощанием со слушателями. Просто запускаю песню и тут же сдёргиваю наушники, чтобы не слышать вступления. Бросаю их на стол — глухой стук.

Тянусь к кофейнику — просто чтобы занять руки.

— Налить тебе?

— Нет, спасибо, — отвечает она медленно, с осторожностью, пытаясь понять, почему я так скис после её заявки.

Кожа кресла тихо скрипит, когда она меняет позу.

— Если пить кофе поздно, потом не усну. А у меня с утра смена.

Я хватаюсь за смену темы, как за спасательный круг. Вернуться бы на нейтральную территорию, где я снова не мудак.

— Ты точно справишься? Не вымоталась?

Она пожимает плечами.

— Привыкаешь. Ребёнок и недосып — вещи совместимые. А парни на работе знают, что я в проекте, так что… — снова пожимает плечами. — Пока всё окей.

— Где работаешь?

Мы уже две недели сидим здесь по вечерам, а я до сих пор не знаю, чем она занимается.

— В автомастерской. Там и запачкалась, — она поднимает руку, показывая пальцы: на костяшках чёрная полоска грязи. — Профдеформация. Думаю, я вечно в пятнах. Один тип как-то сказал, что это отталкивает. Мол, слишком «мужская» профессия.