— До самого интересного ты ещё не добрался, — говорит она, и я ей верю. У Люси всё интересное. — Ты же ведущий шоу. Может, если ты тоже откроешься, слушателям станет проще.

— Угу. Только есть один нюанс.

— Какой?

— У меня нет чувств.

Она улыбается так, что у меня перехватывает дыхание.

— Ах вот ты кто, — дразнит она.

— Кто?

— «У меня нет чувств», — утробным голосом пародирует она меня, опускаясь на несколько октав. Видимо, это — я. — «Я большой, брутальный мужик, и мне не нужны никакие чувства».

— У тебя талант к пародиям. Стоит подумать о смене карьеры.

— Эйде-е-ен, — тянет она моё имя с капризной интонацией, и от этого внутри всё сжимается. Я меняю положение в кресле.

— Тогда сделай Арнольда Шварценеггера, — прошу я. Голос срывается.

— Нет. Лучше расскажи секрет.

— Нет.

— Да.

Я вздыхаю и смотрю в потолок. Джексон когда-то украсил студию на мой день рождения — в апреле, кажется. Обрывки серпантина всё ещё висят, зацепившись там, куда я не дотянулся.

— Хочешь секрет? Сейчас?

— Очень хочу.

— Ладно. — Я наклоняюсь ближе к микрофону, опуская подбородок. Люси сияет от ожидания, её улыбка распускается, как цветок. — Я никому этого раньше не говорил. Готова?

— Это безопасное пространство, Эйден.

— Моя работа мечты... — Я делаю паузу. Люси тянется вперёд. Мне почти стыдно за то, что собираюсь сказать. — Всю жизнь мечтаю управлять теми фиолетовыми лодочками-драконами в гавани.

Она откидывается в кресле с разочарованным вздохом:

— Эйден.

— Что? — Я смеюсь. — Это мой секрет!

— Это совсем не то, на что я надеялась.

— Ну... — нажимаю на нужные кнопки на пульте, и нас уносит в рекламную паузу. — Вот такой секрет. Балтимор, вернёмся сразу после короткого сообщения от наших спонсоров. А пока подумайте: какие секреты есть у вас?

Я снимаю наушники, растираю ухо костяшками пальцев. Обычно в перерыве иду в комнату отдыха — проверить, остались ли хорошие снеки, или просто пройтись по парковке. Но сегодня мне вполне комфортно в студии.

Люси толкает меня локтем:

— Ты часто так делаешь.

— Что именно? — Я заглядываю в кружку и откатываюсь за добавкой кофе.

— Упорно не говоришь о себе.

Я наливаю ей, потом себе:

— Я постоянно о себе говорю.

— Нет, — качает головой. — Ты разговариваешь с людьми. У тебя есть мнение, но ты почти ничего не рассказываешь о себе.

— Настоящий собеседник — тот, кто умеет слушать. — Я отпиваю слишком горячий кофе и тянусь, чтобы размять шею.

По её скривившимся губам видно, что ответ её не устроил. Я ставлю кружку на стол и выдыхаю:

— И что ты хочешь?

— Хочу, чтобы ты сказал мне что-то по-настоящему честное. Что-нибудь личное.

— Зачем?

— Потому что мне интересно.

Я стучу пальцами по столу. Она сидит, поджав под себя ногу, и не сводит с меня взгляда. Я тоже смотрю на неё, решая: делиться — или снова улизнуть в тему, где я недосягаем.

Но я устал. Сейчас тот час ночи, когда секреты уже не кажутся секретами, когда мир сжимается до размеров радиокабины — и ничего за её пределами больше нет.

— Иногда я залипаю на подборках грустных сцен из фильмов на ютубе, — говорю я медленно. — Только отрывки. Никогда не смотрю целиком.

— Только отрывки?

Я и не помню, когда в последний раз досматривал фильм до конца. Кажется, это пустая трата времени. Не знаю почему. Я делаю ещё глоток кофе и гулко мычу в кружку:

— Угу.

Она надолго замолкает.

— Только грустные моменты?

Я пожимаю плечами.

— Ты плачешь?

Вот сцена из «Полей смерти»29, где отец появляется в кукурузном поле... Вот она — да.

— Иногда.

Люси хмурится. Её лицо — сплошная эмоция. Интересно, каково это — жить, когда всё наружу? Моё сердце так глубоко запрятано, что я и сам не уверен, найду ли его.

— Это грустно, Эйден.

— Правда?

— Да, — говорит она, не отводя взгляда. — Это очень грустный секрет. И странный.

— Вот почему он и секрет, Люси. Он и должен быть странным.

Она смотрит в никуда, задумчивая:

— А у тебя есть другие?

— Этого мало?

Она мотает головой.