Я улыбаюсь в сгиб руки. Он снова замолкает, на этот раз дольше. Я закрываю глаза и представляю его за столом: тени, свет от пульта, его улыбка — последняя вещь, которую я вижу, прежде чем дверь захлопывается.

«Струны сердца»

Эйден Валентайн: «Спокойной ночи, Балтимор».

Эйден

— Она правда согласилась?

Я придвигаю стул, пытаясь выбрать подходящий угол, — и тут же откатываюсь назад на пару дюймов. Поправляюсь, выравниваю положение, и… с размаху врезаюсь в стену.

— Да, правда.

На другом конце коридора Джексон сжимает в руках метлу — его оружие на сегодня. У меня в руках совок — достойный противовес в нашей импровизированной игре в коридорный хоккей/футбол/чёрт знает что. Пока у меня безупречный рекорд — ни одного поражения. Правда, наполовину это заслуга моего соперника: с координацией у него полный крах.

— Серьёзно? — уточняет он, прищурившись и прикусив язык, прикидывая, удастся ли загнать теннисный мяч в мусорку — наши импровизированные «ворота».

— Серьёзно, — вздыхаю. — Она уже почти здесь.

Джексон бросает мяч на пол, ловко прижимает его метлой.

— У тебя есть план эфира?

— У меня всегда есть план эфира.

— А план с учётом Люси?

Я выпрямляюсь, совок остаётся на коленях.

— Ты сейчас отвлекаешь меня или действительно задаёшь серьёзные вопросы?

Он запускает мяч — тот глухо ударяется о заднюю стенку урны. Джексон вскидывает руки, делает торжественный, слегка пьяный круг и сияет от счастья.

Я запускаю в него совком и встаю.

— Не будь таким занудой! — кричит он мне вслед. Колёсики его кресла жалобно скрипят — он пытается догнать меня, смеясь так заразительно, что никакого разгона у него не выходит. — Я всего лишь проверял теорию!

Даже знать не хочу, какую. Сворачиваю в соседний коридор, прохожу через комнату отдыха — и сразу в студию. Нужно помещение с замком и звукоизоляцией между мной и остальным миром.

Но студия не пуста. В моём кресле сидит Люси.

Она вертит в руках снежный шар — тот самый, который отец подарил мне почти пять лет назад, когда мама неожиданно оказалась в больнице на Рождество. Он не хотел, чтобы мы остались без подарков, и сбегал в крошечный магазин в холле клиники. Купил всё, что нашёл со скидкой. Мы поднимали бумажные стаканчики с водой в праздничный тост и хохотали над его нелепой упаковкой. Это хорошее воспоминание, несмотря на обстоятельства. Одно из самых тёплых.

Я о нём уже сто лет не вспоминал.

Люси встряхивает шар, наблюдая, как белые хлопья медленно оседают на миниатюрный Балтимор. У неё мягкое, спокойное выражение лица. Улыбка едва касается уголков губ — нежных, светло-розовых.

Я закрываю за собой дверь.

— Устраиваешься поудобнее?

Она вздрагивает, резко оборачивается, волосы соскальзывают с плеч.

— Я… — она быстро ставит шар на место. — Я не… — поднимается, убирает волосы за уши, машинально касаясь аккуратного ряда серёжек вдоль мочки. Уже второй раз замечаю за ней этот жест. — Я сама зашла. Прости.

— Не за что извиняться, — говорю. Прислоняюсь к двери, стараясь держать руки свободными. Вдруг становится очевидно, насколько тесна эта комната. — Теперь это и твоя студия. По словам Мэгги.

— Только на пару вечеров в неделю. Временная история. — Она улыбается немного натянуто.

— Или пока не устанешь от меня. Что бы ни наступило раньше.

Она продолжает смотреть.

— Это была шутка, — поясняю. Прочесть её выражение не могу. Совсем.

— Очень смешная.

— Вот почему ты смеёшься так отчаянно. — Я отталкиваюсь от двери.

Она следит за мной. Уголок губ дёргается, но она удерживает улыбку. И в этот момент мне хочется её ещё сильнее.

— Ты же разнесёшь меня в пух и прах, да? — шепчу.

— Не бойся, Эйден, — наконец улыбается она. В этой улыбке — тайна. — Со мной ты в безопасности.

Сильно сомневаюсь.

В этот момент в окно студии влетает Джексон, катясь в кресле и размахивая метлой, как трезубцем. Наш зрительный контакт прерывается. Слава богу — я не слышу ни слова из того, что он орёт.