Он замечает Люси и радостно машет ей. Она в ответ поднимает ладонь, нахмурившись.

— Он что, использует кресло как… лодку?

— Как транспорт, в целом. — Я вздыхаю. Всё ещё не верю, что он забил. — Хотел бы сказать, что к этому привыкаешь, но станция всё равно умудряется удивлять.

— Это он делает прогноз погоды?

— И трафик. И следит, чтобы я принимал витамины. А ещё он полный ноль в хоккее. — Хмурюсь, сам не понимаю, зачем это сказал.

Исправляюсь:

— На самом деле, отличный игрок. Один из моих лучших друзей.

Люси тихо хмыкает, и я отвлекаюсь на оборудование — проверяю, всё ли готово к эфиру. Эйлин уже успела тут побывать: вторая стойка оборудована новым микрофоном и чистым блокнотом. Люси отходит в сторону, освобождая пространство, и я вдруг чувствую запах — моторное масло, свежее мыло и… ромашки?

Она собирает волосы, закидывает их за плечо и ловко заплетает косу. Руки движутся быстро, уверенно — явно на автомате. Я не могу отвести глаз.

Она совсем не такая, какой я её себе представлял. Ни во время звонка две недели назад, ни когда она заходила к Мэгги. И уж точно не сейчас — стоящая в студии, словно сама не понимает, как сюда попала.

— Мне… помочь? — спрашивает она.

Поднимаю взгляд. Она нервно переступает с ноги на ногу.

— Я не умею просто сидеть, сложа руки.

Я бы хотел, чтобы она села и поговорила со мной — о том, чего хочет от жизни, от себя. Но, похоже, в её состоянии это невозможно. А времени впереди — предостаточно. Мы теперь в этом боксе надолго.

Киваю на пустую кофеварку:

— Сваришь нам кофе? В комнате отдыха — куча всего. Выбирай, что нравится.

Она берёт кувшин.

— Давненько меня не загоняли на должность «девочки с кофе».

Чёрт. Даже не подумал. Тянусь, чтобы перехватить кувшин, но она уводит его с лёгким смешком. Мои пальцы случайно касаются мягкой ткани её свитера, и я тут же отдёргиваю руку, сжимаю в кулак. Студия маленькая — куда ни повернись, обязательно коснёшься её плеча, локтя, бедра.

— Расслабься, — говорит она. — Это шутка. Спасибо, что дал мне дело.

Она выходит, а я продолжаю смотреть ей вслед сквозь стекло, пока она не исчезает из поля зрения. Грудная клетка сжимается, дыхание сбивается. Знаю это чувство. Давненько не навещало.

Доэфирная лихорадка.

Сети всё ещё гудят после новости о Люси, а Мэгги только подогревает интерес тизерами про таинственную гостью. Интернет уже догадался, кто это, и теперь все с нетерпением ждут продолжения.

Я тоже. Понятия не имею, как она поведёт себя в прямом эфире. Сегодня мы запускаем «Люси ищет любовь» — пока что рабочее название, предложенное Хьюи и яростно мной опротестованное. Как обычно, меня переиграли. Вот и результат: я стою в тесной студии, пересматриваю все жизненные решения и собираюсь помогать женщине найти то, во что сам давно не верю. То, что мне никогда ничего хорошего не приносило.

Люси возвращается с кувшином воды и пакетом молотого кофе. Зелёная этикетка тут же бросается в глаза.

— Где ты это нашла?

— Кто-то спрятал в жестянке из-под рождественского печенья, в самом верхнем шкафу. — Она перестаёт возиться с кофеваркой и смотрит на меня. — Это вообще нормально?

— Абсолютно, — усмехаюсь. Я сам туда и засунул. На второй неделе работы. После того как все решили, что мой кофе — общий. С тех пор никто его не находил, хотя искали. Люси понадобилось шесть минут. — А зачем ты вообще рылась в жестянках из-под печенья?

— Потому что я люблю рождественское печенье. — Она смотрит на смятый пакет. — Мне его вернуть? Ты как-то странно реагируешь.

— Я, наверное, немного странно себя веду.

— Нет-нет, всё нормально, — отзывается она. — Это же просто пакет кофе.

Я перетасовываю вещи на столе — с двумя наборами оборудования здесь стало ощутимо теснее.

— Готова к сегодняшнему эфиру?

Она шумно выдыхает:

— Я… не знаю. Думаю, посмотрим, как пойдёт.

— Ты справишься, — говорю я, снова возясь с аудиосистемой, пытаясь найти такой угол, чтобы не задевать Люси локтём каждый раз, когда тянусь к регуляторам. — Просто будь собой.

— В этом-то и проблема, — бормочет она.

Я замираю. Она смотрит на кофемашину, будто пытается что-то в ней разглядеть, пока та неспешно заваривает мой подпольный французский обжаренный. Руки у неё спрятаны в рукава свитера. Она явно нервничает.

— Не верю, — говорю я.

— Не веришь во что? — она удивляется.

Похоже, нечасто кто-то в её жизни осмеливается сомневаться в её словах. Разве что, может быть, дочь.

Я тянусь за кружкой, и предплечьем задеваю её руку. Она не отдёргивается, не отодвигается — остаётся на месте.