— Это та самая бутылка, с которой ты плачешь в стрессовые ночи? — уточняет Грейсон.

— Это та самая бутылка, которую ты прикончил во время своего очередного арт-безумия. Больше ничего не осталось.

Я глажу Майю по спине.

— Как в школе?

— В школе круто, — улыбается она. — Я порвала всех на трудах. Учитель запорол замену масла на учебной машине, и я показала всему классу, как надо. Веду подпольное движение по честному ремонту двигателей.

— Вот это моя девочка. А как ты…

— Никакой школы! — Грейсон машет поварёшкой, будто отмахивается ею от меня, и указывает на табурет, с которого встала Майя.

За его спиной Матео быстро добавляет в сковороду что-то зелёное.

— Меня больше интересует, где ты была, — говорит Грейсон, поворачиваясь ко мне.

— Ты же знаешь, где, — утомлённо тяну я.

— Знаю. Но ты всё равно заводишь разговор об уроках труда, а не о радиостанции.

— Ты всё ещё злишься.

— Я не злюсь, — отвечает он моментально и очень сердито. Снова машет поварёшкой — и кусок риса пролетает через всю кухню.

— О-о-о, — шепчет Майя.

— Не начинай на меня наезжать по-родительски, Грейсон.

— А ты не делись своими сокровенными чувствами с кем попало, Люсиль.

Мы смотрим друг на друга. Из динамика у холодильника доносится сальса. Майя мирно занимается домашкой, а Матео под шумок вливает в паэлью бульон.

Я не хочу ссориться с Грейсоном. Никогда не хочу. Он — мой постоянный ориентир, опора, мой якорь. То, что между нами не сложилось как у пары, не значит, что исчезла любовь. Долгое время мы были вдвоём против всего мира. И он привык знать обо мне всё. Каждую мысль, каждый страх.

А теперь я вывалила всё — совершенно незнакомому человеку.

— Я понимаю, почему ты расстроен, — говорю искренне. — Но если и злиться, то на нашу дочь.

— Эй! — возмущается Майя.

Уголки губ Грейсона дёргаются.

— Мы с Майей уже обсудили, что нельзя устраивать перевороты в твоей личной жизни без согласования.

— Теперь только командные операции, — кивает Майя. — С подписью и утверждением обоих пап.

— Обоих, — одновременно произносят Матео и Грейсон.

Я ошарашенно смотрю на Матео. Он обычно не вмешивается.

— И ты туда же? Предатель.

Он пожимает плечами:

— Я тебе годами намекаю, что пора уже начать встречаться с кем-то.

Майя показывает ему большой палец.

— Всё честно. Оба папы. Как договаривались.

— Великолепно, — закатываю глаза.

— Не надо мне тут выступать, — возражает Грейсон, снова взмахивая поварёшкой.

Матео мягко ловит его за запястье и уводит руку обратно к сковороде. Но Грейсон уже не готов притворяться, что готовит — он отходит от плиты и идёт прямо ко мне.

Из футболки с надписью «ЖРИ МИДИИ БЕРТЫ» он наконец переоделся в тёплый свитер с закатанными рукавами — значит, почти закончил очередной арт-проект.

Он останавливается в шести дюймах от меня, скрещивает руки на груди и смотрит так, будто хочет прожечь дыру взглядом. Вот только пугающе у него не выходит совсем.

Матео за его спиной героически спасает ужин.

— Я буду на тебя зол ближайшие три-шесть месяцев.

Я протираю лицо ладонью.

— Ладно. Как хочешь.

— А ты не хочешь узнать, почему?

Я нащупываю рукой сырную тарелку. Только «манчего»22 может меня спасти.

— Я и так знаю. Я расчувствовалась в разговоре с кем-то, и тебя рядом не было. Я рассказала о своих страхах не тебе.

— Нет.

— Нет?

— Нет, — повторяет он. — Я злюсь, потому что тебе было плохо, а ты мне не сказала. А это прямое нарушение клятвы, которую мы дали друг другу под качелями — в возрасте четырёх и пяти лет.

Он раскрещивает руки, выхватывает у меня кусочек сыра и кидает в рот. Жуёт злобно. Глаз не отводит.

— У тебя в сердце боль — и я этого даже не заметил.

Я смягчаюсь.

— Я и сама про эту боль толком не знала, — тихо признаюсь. — Пока не начала говорить вслух.

Он изучает моё лицо. Морщины у глаз разглаживаются.

— Мне не нравится, что ты так себя чувствуешь.

— Мне тоже, — я вдруг улыбаюсь. — Но именно поэтому наша гениальная дочь позвонила на радиостанцию, да?

— Кстати о ней. Майя говорит, они зовут тебя в эфир. Ты согласишься?

Я пожимаю плечами. На другой стороне кухни Матео выключает плиту. Майя спрыгивает со стула и хватает со стойки стопку тарелок. Всё, как всегда. Звук негромкой музыки. Звон посуды. Хлопок ящика со столовыми приборами, который никогда не закрывается до конца. Здесь, в этом доме, одиночество будто отступает. Здесь проще поверить, что всё в порядке.