— Глупо, наверное, — продолжает женщина. — Извлечь жизненный урок из чужого разговора. Но я… я устала довольствоваться малым. Я хочу большего.

Что-то тёплое разгорается внутри. Я прижимаю ладони к наушникам, будто пытаюсь удержать её голос рядом с сердцем.

— Люси дала мне смелость это признать. Надеюсь, она знает, как много это для меня значит. Где бы она ни была… спасибо за то, что разбудила меня. Спасибо за надежду, что и для меня что-то есть. Это… это очень важно.

— Ну что ж, Люси… — Эйден улыбается, не отводя взгляда. Я отвечаю дрожащей, неуверенной, но искренней улыбкой. — Где бы ты ни была. Спасибо.

Начинается следующий звонок, но я его не слышу. Только гул крови в ушах и лёгкое потрескивание в голове. Я сделала что-то важное — и не с машиной. Не с бутербродом без корочек. Не с книжкой, которую надо было читать семнадцать раз подряд. Просто — просто будучи собой. Поделившись страхами. Позволив себе быть уязвимой. Как говорила Мэгги.

Эйден нажимает пару кнопок, снимает наушники. Волосы на одной стороне торчат, на челюсти — вмятина от ободка. Он кивает, и я тоже снимаю наушники.

— Как ты узнал, что она это скажет? — спрашиваю.

Эйден смотрит на меня своими непонятными — то ли серыми, то ли синими — глазами. Свет в студии мягкий, почти интимный.

— Подкупил её печеньками от Бергера.

— Серьёзно? — в животе холодеет.

Он качает головой, прикрывая улыбку ладонью:

— Нет. Думаешь, у радиоведущих гонорары такие, чтобы кого-то подкупать?

Я хмурюсь. Если это была постановка — розыгрыш, способ затащить меня в эфир и поднять рейтинги — я уйду. Сразу. Без оглядки. Я не позволю собой манипулировать. Особенно в этом. Особенно когда чувствую, будто меня разобрали по частям и оставили «голой».

Он замечает, как я напряглась, и выпрямляется. Стул под ним скрипит.

— Я просто пошутил. Честно. Я не знал, что она скажет. Но… у меня было предчувствие.

— Почему?

— Потому что все звонки на этой неделе — об этом.

Он чешет подбородок, зевает и опирается щекой на ладонь. В наушниках начинается знакомый джингл — похоже, пошла реклама.

— Я знаю, ты ищешь любовь. И не уверен, что я тот, кто сможет тебе помочь. Но, думаю, ты уже начала. Пусть даже пока не осознаёшь этого.

Я кладу наушники на край его стола.

— Я ничего не хотела. Просто разговаривала с тобой.

— И я просто разговаривал с тобой, — отвечает он, внимательно изучая меня, заглядывая прямо в душу своими красивыми глазами.

— А как бы это вообще работало? — медленно спрашиваю я.

Он пожимает плечами:

— Как тебе будет удобнее. Могу быть твоим гидом по «лодке любви», если хочешь.

Я пристально всматриваюсь в его лицо.

— Тебе не нравится эта идея.

— Дело не в этом, — он качает головой, покачиваясь на стуле. Потом смотрит прямо на меня. — Я скажу тебе кое-что, ладно? Только это — между нами.

Я киваю. Это кажется честным — особенно после всего, что я уже ему рассказала.

Он выдыхает. А я внутренне готовлюсь к какому-нибудь сомнительному признанию.

— Я… Я не понимаю, что такое любовь, — наконец говорит он. Медленно, осторожно.

Я моргаю, не отводя взгляда.

— В смысле?

Он проводит рукой по челюсти — пальцы веером. Его взгляд мечется: от моих глаз — к углу стола, оттуда — к экрану, и снова ко мне.

— Я не уверен, что она вообще существует, — произносит он неуверенно, будто сам пока не до конца это осознал.

— Ты ведёшь шоу о любви… и не веришь в неё?

— Потише, пожалуйста, — хмурится он. — Всё не так просто. Сложнее, чем кажется. Мне тяжело с теми, кто звонит. С историями, которые я слышу. Когда мы с тобой разговаривали той ночью… это был первый раз, когда я…

Он резко обрывает фразу, но не отводит взгляда. А я умираю от желания узнать, чем она должна была закончиться.

Неужели он действительно почувствовал хоть тень того, что чувствовала я?

Но он прячет это. Запирает внутри. Что бы это ни было.

— Может, мы можем помочь друг другу, — говорит он уже спокойнее. — Ты поможешь мне сохранить работу, а я помогу тебе найти твоего сказочного принца. Возможно, наблюдая, как ты влюбляешься, я снова начну что-то чувствовать своим остывшим сердцем.

— Ты ведь… — Я глотаю ком в горле. Надо сказать это, даже если страшно. Особенно потому, как он произнёс «сказочного принца» — слишком уж насмешливо. — Ты не будешь надо мной смеяться, правда?

Его лицо меняется. Смягчается.

— Ты правда думаешь, что я мог бы над тобой смеяться?