Прощаясь со мной у дома, Жидкий пожал мне руку и укатил. Я проводил взглядом экипаж. Вернулся домой и сразу же, с порога понял: началось. В доме определённо находился новый человек. И находился он в цепких лапках Даринки.

— А вот это — это мой Блям! Его так зовут. А знаете, почему? Потому что вот: блям! Ха-ха-ха!

Чем этот Блям так привлекал Даринку, никто понять не мог. Над чем она так ухахатывалась, демонстрируя «блям», также являлось загадкой.

Я тихонько разделся в прихожей, повесил пальто и шарф на крючок, заглянул в столовую. Ужин только начинался, еда на тарелках лежала не тронутой. Танька сидела с прямой спиной, сложив руки на коленках, прям такая воспитанная-превоспитанная, даже без книжки. Зато Даринка оттягивалась за десятерых. Она практически залезла Диане Алексеевне на колени, демонстрируя достоинства своего Бляма. Диана Алексеевна постигала предложенную ей науку с величайшим интересом.

На Фёдора Игнатьевича смотреть было жалко. Он выглядел таким несчастным, как будто мечтал, чтобы пришёл Дармидонт, забрал Даринку и спрятал её в какой-нибудь ящичек. А ящичек задвинул под кровать.

— Добрый вечер и приятного аппетита, — сказал я, входя в столовую. — Прошу извинить за опоздание — был в психиатрической клинике, никак не мог уйти раньше.

— Добрый вечер, Александр Николаевич, — улыбнулась Диана Алексеевна. — Приятно увидеться с вами в неофициальной обстановке.

— Взаимно, взаимно. Дарина, ты уже демонстрировала Диане Алексеевне, как виртуозно владеешь французским?

— Non, monsieur. Je n’ai pas eu la bonne opportunite. Mais maintenant, grace a toi…

— О Господи, это изумительно! — всплеснула руками Диана Алексеевна.

— Меня тётя Таня научила.

— Мне интересно, когда тётя Таня успевает спать…

— Я грамотно распределяю нагрузку в течение дня, — улыбнулась Танька.

Когда она отыгрывала благородную девицу, у неё даже голос менялся. И не скажешь, что это — та же фурия, которая в Бирюльке на некроманта наорала так, что он едва на месте не превратился в ценный материал для своих коллег.

— Татьяна… Н-да… — пробормотал Фёдор Игнатьевич, который чувствовал, что непозволительно долго пребывает в молчании.

— Вы знаете, Фёдор Игнатьевич, если бы у меня была такая дочь, я бы знала, что жизнь прожила не зря. Если бы вы видели, с чем мне приходилось работать на прошлом месте… Простите мне это «с чем», но назвать их представителями рода людского — язык не поворачивается. И самое, самое ужасное то, что они же потом буду жить среди нас! Будут занимать не последние места. Как подумаешь — страшно становится.

— Вот видите, какой хороший аргумент в пользу нашей академии… Она, знаете ли, с самого начала строилась по правилам воинского подразделения. Сначала была дисциплина, а уже потом, на её основании, возвели стены, фигурально выражаясь.

— Фёдор Игнатьевич, ну, теперь вы меня без ножа режете! У меня самой буквально слёзы наворачиваются, когда…

И тут сверху послышался грохот. Судя по звуку, рухнула кипа книг. Танька едва заметно дёрнулась, и я догадался, что, вероятно, Акопова, о которой все позабыли, перемещаясь по комнате, задела одну из книжных башен, возведённых перезаучившейся Татьяной.

— А, это падшая женщина, — сказала Даринка, как ни в чём не бывало.

— Ка… какая?! — изумилась Диана Алексеевна.

— Падшая. Её дядя Саша привёл. Я сначала не поняла, почему она падшая, а теперь, кажется, поняла: она неуклюжая и падает всегда. Вот, упала.

Фёдор Игнатьевич побледнел так, что мне за него сделалось страшно. Мы с Танькой вскочили одновременно и хором сказали:

— Прошу меня извинить!

Убегая, я услышал, как Фёдор Игнатьевич пытается оправдаться:

— Это… не совсем женщина. Видите ли, речь о нашей ученице, и я бы не назвал её падшей, просто положение, в котором она оказалась…

Ох, лучше бы уж молчал…

— Почему она вообще к ужину не спустилась?! — шепнул я на бегу.

— Да не захотела она сидеть рядом с приличными людьми!

— О, Господи! А Даринка откуда?..

— Зашла она к ней! Даринка ведь у меня обычно ночует, вот и пошла, как к себе домой, а там — Акопова! Вот и поговорили.

Мы ворвались в Танькину комнату, где мои подозрения превратились в уверенность. Акопова, трясясь от рыданий, ползала среди кучи учебников.

— Простите! — выдавила она, закрыв голову руками. — Простите меня!

— Надежда Людвиговна… — Тут даже я несколько растерялся. — Да что вы так переживаете… Это ведь, право, ерунда. Пойдёмте, поужинаем…

— Нет! — закричала она и поползла в дальний угол, бестолково суча ногами. — Нет, нет, нет! Я не могу, я не должна, я…

— Надеж…

Но тут кто-то коснулся моего плеча. Обернувшись, я увидел Диану Алексеевну. Не глядя на меня, она вошла в комнату и присела напротив Акоповой.

— Надюша, — тихо позвала она, — посмотри на меня, пожалуйста.

Акопова приподняла голову и чуть раздвинула руки. Как будто дикий зверёк выглянул из норки.