— Нельзя же всё измерять в одних лишь деньгах.

— В чём же мне ещё измерить свою жизнь? Налейте кофе, будьте добры. Это чай, Александр Николаевич!

— Знаю, знаю. Вот ваш чай.

— Александр…

— Хватит кофе дуть литрами. В пятьдесят два-то года. Другим оставьте, у кого сердца покрепче.

— Ваша искренняя забота звучит для меня как злая отповедь.

— Знаю, самого бесит, однако по-другому не сказать. Что же до вашего вопроса — многое есть в жизни, помимо денег. Впечатления. Отношения. Достижения.

— Впечатлений никаких нет, я всю жизнь работал и работал. Будучи посредственностью, должен был всего добиваться тяжким трудом, и вот-с, упёрся в свой потолок. Отношения? Что в них, право слово… А достижения… С собой их на тот свет не унесёшь. Жизнь прошла. Что остаётся? Остаётся лишь делать то, что умею.

— Да фу же на вас, Фёдор Игнатьевич! Вам просто нужно отдохнуть.

— Да-да, вы правы.

— Я имею в виду, хорошо отдохнуть.

— Не спорю, не спорю…

— Вот как господин Старцев отдохнул. Каким орлом вернулся, а!

А господин Старцев сидел тихо. Гроза проверки пронеслась над головой его супруги, Арины Нафанаиловны, в девичестве Помпеевой, ныне Старцевой, поскольку она была всего лишь секретарём, и магические силы в список её обязательных компетенций вовсе не входили. Спиритический декан, вылетев из штата, перестал быть напарником Семёна Дмитриевича по борьбе с Фёдором Игнатьевичем. Без напарника устраивать переворот было трудно, вот Старцев и затаился. Бюрократствовал, преподавал и злобно зыркал по сторонам исподлобья, ожидая, когда оно придёт — его мгновение.

А Фёдор Игнатьевич блаженствовал. Когда на нашу академию пролился дождь из преподавателей конкурирующего заведения, желающих сменить место работы, Фёдор Игнатьевич уже знал о подвижках в министерстве и брал не абы кого. Брал, во-первых, магов достаточно сильных, а во-вторых, таких специальностей, с которых текущие преподаватели рисковали вылететь в первую очередь. И теперь, когда всё закончилось, штат был идеально укомплектован, ни отнять, ни прибавить. Структура жужжала и функционировала, накачивая студентов знаниями и умениями, которые обещали сделать их людьми в этом бурлящем водовороте под названием жизнь.

И вот, после того, как безоговорочная победа свершилась, Фёдор Игнатьевич выдохнул, приуныл и пришёл ко мне в кабинет накачиваться халявным кофием. Но не получил он сего. А получил вовсе даже наоборот — чаю. Чем сейчас и был активно недоволен.

Скрипнула дверь, и в кабинет вошла моя секретарша. Как всегда, безмолвная, она держала в руке некую сложенную в несколько раз бумажку. Грешным делом я понадеялся, что это заявление об уходе.

Моя шалость, к слову сказать, удалась. Несмотря на вопиющую белизну ниток, которыми я шил тот званый ужин, два одиночества нашли друг друга. Между Дармидонтом и безымянной секретаршей завязался некий полубеззвучный диалог. А потом Дармидонт стал внезапно уходить. Раз-два среди недели. Раньше он такого себе не позволял, ходить ему было некуда, незачем, да и тяжело. А тут вспомнил, что есть у него шуба с барского плеча (отец Фёдора Игнатьевича когда-то пожаловал), что существует мир за пределами калитки дома.

Я попросил Диль ненавязчиво пошпионить, и она доложила, что счастливые влюблённые ходили в музей современного искусства, в кафе и на набережную. То есть, проводили время насыщеннее и интереснее, чем мы с Танюхой. Меня это немного уязвило, Таньку — нет.

— Ты что? — выпучила она на меня в ночи свои чуть светящиеся глаза. — Ты хочешь сказать, что когда поженимся, мы будем целыми днями ездить везде и всюду, посещать всякого рода приёмы и вести насыщенную светскую жизнь?

— Ну, нет, мы запрёмся у себя дома и будем там сидеть, никому не открывая и притворяясь, будто нас нет дома, а в качестве развлечений станем читать друг другу книги и играть в настолки.

— Слава Богу, а то ты меня даже напугал. Но можно ещё звать в гости, например, Натали, Стефанию. Или Стёпу… Для тех настолок, где интереснее много участников.

Я с минуту помолчал, потом тихонечко, робко так вставил:

— Тань, я думал, что это был сарказм с моей стороны.

— Где?

— Эм… Ну… Нигде.

— Хм. Ты странный. Мне нравится.

И уснула.

С некоторых пор она вернула себе эту счастливую способность вырубаться моментально.

И вот теперь влюблённая секретарша идёт к моему столу, держа в подрагивающей руке записку.

— Благодарю вас, — сказал я. — Можете приступать к исполнению своих непосредственных обязанностей.

Секретарша перекрестила меня, села в кресло и достала вязание. Фёдор Игнатьевич грустно на неё посмотрел. В его глазах она была чёрной дырой, куда без всякого смысла и даже без малейшей фантазии улетали бюджетные деньги, пусть и мизерные.

Я развернул бумажку и вздрогнул.

— Что случилось? — тут же среагировал Фёдор Игнатьевич. — Что там? Александр Николаевич, не томите меня! С какими ещё ужасами нам придётся столкнуться?!