— Открыто было. Непорядок.

— А покричать, спросить, есть там кто или нет — путь слабаков?

— Кричал.

И тут я понял, что нет у меня рычагов давления. Дармидонт пребывал в таком возрасте, когда его уже ни увольнением, ни тюрьмой, ни каторгой не напугаешь. Как в известном стишке: «Дедушка старый, ему всё равно».

Фёдору Игнатьевичу я ничего не рассказал, но вот с Танькой вечером поделился. Она была возмущена.

— Саша, это ужасно!

— Полностью согласен.

— Нельзя красть чужие книги!

— Вот именно. Ай-яй-яй.

— Ты… Да это же другое! Я про наши с тобой отношения!

— В них я стараюсь быть честным. Видишь: украл — признался.

— Невероятно!

— Слушай, да не надо так нервничать. Всё будет хорошо.

— Это ты так говоришь! А я переживаю. Мы слишком давно и близко друг друга знаем.

— Это ведь плюс, разве нет?

— Н-нет. Лучше, когда пылает дикая страсть, бросающая в объятия друг друга практически незнакомых людей.

— Угу. И оставляющая их с нежелательной беременностью, полнейшей психологической несовместимостью, букетом венерических заболеваний и прочими радостями жизни. Тань, для всего есть своё место. То, о чём ты говоришь, уместно в книгах, в фантазиях. А мы с тобой не интрижку на одну ночь планируем, а долгие и продуктивные деструктивные отношения.

— Может, ты и прав, — почему-то не расфыркалась, а задумалась Танька. — Я тут подумала… Наверное, нам лучше купить дом. Мне как-то неловко будет… Делать вот это вот всё, когда через комнату спит папа.

— Да разве ж он уснёт.

— Саша!

— М?

— Фр! А с Ульяном — это вообще какой-то кошмар. Так не может дальше продолжаться.

— Не может. А что поделать?

— Дармидонт ревнует… Он всю жизнь служил в этом доме. Я его… понимаю.

— Ну чего ты хлюпаешь?

— Мы купим дом и уедем… Мне кажется, как будто мы всех их оставим умирать.

— Умирать все будут, рано или поздно. А если в свете этого ещё и не жить — тогда вообще грустно.

— Такая глупая мысль… Сейчас будешь надо мной смеяться.

— Я люблю смеяться. Рассказывай.

— Ну… Вот бы у папы кто-нибудь появился. Я всю жизнь этого боялась и не хотела, а теперь вот… Ради очистки собственной совести. Какая же я гадкая…

— Что предлагаешь?

— Ну… Ты как-то говорил про Янину Лобзиковну.

— Да это просто как вариант. Видишь ли, от них какие-то хотя бы шаги навстречу друг другу нужны.

— Давай пригласим её к нам на ужин.

— Под каким таким соусом?

— Не знаю… я подумаю.

Пока Танька думала, я тоже подумал. Решение, мной принятое, было странным и смелым, однако я его реализовал уже на следующий день. Когда все были готовы к ужину и уже двигались в направлении столовой, в дверь нерешительно позвонили. Ульян выскочил из столовой, но я остановил его взмахом руки.

Предчувствие меня не обмануло — со стороны комнаты Дармидонта послышались шаркающие шаги. Вскоре появился и он сам. На секунду замер, с удивлением и подозрением глядя на всех домочадцев и главного конкурента, выстроившихся вдоль прохода коридорчиком, но решил, что задавать вопросы хозяевам не полагается по статусу, а спрашивать с Ульяна — ниже его достоинства. Дошаркал до двери и открыл.

— Здравствуйте, — прошелестел его голос. — Вам назначено?

— Да-да-да, — вмешался я. — Дама будет ужинать с нами. И ты, Дармидонт, тоже присоединяйся.

Моя секретарша подняла дрожащую руку и перекрестила Дармидонта, который стоял, будто окаменевший, глядел на неё и о чём-то думал.

Декан спиритического факультета с треском вылетел на мороз. Буквально. После того, как прошла нашумевшая проверка, пришлось распрощаться со многими преподавателями по причинам несоответствия занимаемым должностям. О некоторых сожалели. Но таких, как декан спиритуалистов, не любил никто. Мерзкие люди окружают себя такими же мерзавцами, либо абсолютными бездарями, которые не могут составить конкуренции.

Такой бездарью был заведующий спиритической кафедрой. Тот самый, что осенью приходил к нам домой ставить защиту от духа и наколхозил такого, что Диль рычала от негодования. Он, однако, оказался посильнее непосредственного начальника и пережил проверку. В свою очередь, Фёдор Игнатьевич, не моргнув глазом, назначил его деканом факультета. Когда я поинтересовался, хорошо ли он подумал, господин ректор с невозмутимым выражением лица ответил:

— Разумеется. Георгий Фокиевич глуп и безынициативен, но, к счастью, ещё и труслив. Наилучшие качества для приемлемого руководителя. Трусость заставит его держаться за место изо всех сил, глупость не позволит усомниться в собственном превосходстве, а безынициативность удержит от опрометчивых решений.

— Интересные у вас взгляды на управление, должен заметить.

— Александр Николаевич… Ну, мы же с вами взрослые люди. Мы прекрасно понимаем, что у руля должен стоять либо сверхчеловек, уходящий ногами в раскалённое ядро Земли, а головой пронизывающий небеса и глазами зрящий Бога, подобно нашему государю императору, да продлятся вечность его дни на троне; либо серая невзрачная моль вроде меня. Георгий Фокиевич — как раз такая моль.

— Вы очень самокритичны. Не надо так.

— А что вы можете мне возразить? Я не строю иллюзий, Александр Николаевич. Избавление от иллюзий — первый шаг к счастью и к полноценной жизни, я его сделал давным-давно. Сравнить меня хотя бы даже с вами. Вы сделали свои первые шаги в жизни полгода назад, и ныне уже один из самых интересных людей в Белодолске, на вас посматривают даже из Москвы. А мне пятьдесят два года… хотя по ощущениям — шестьдесят два. И чего я добился? Если бы не тот клад, найденный Татьяной, я бы, вероятно, умер, оставив ей одни лишь долги.