Стоявший в дверях пристав быстро подобрался и отворил их, но до того, как он выкрикнул свою реплику, прозвучал последний вопрос от неизвестного мне газетчика.

— Ожесточило ли вас убийство вашей матери, Елены Беленькой?

Я резко подскочил со своего места, обернувшись в сторону трибуны, откуда прозвучал этот вопрос, но говоривший чудесным образом растворился в толпе.

«Кто? Кто это сказал? Какое ещё убийство?»

Моё сердце бешено заколотилось, а внутри всё напряглось как струна. Одно за другим посыпались детские воспоминания, но раньше трёхлетнего возраста я не мог прорваться — как будто пелена какая-то. При этом повторюсь: бог наделил меня отличной памятью, которая порой выхватывала такие детали из детства, что диву даёшься, как они сохранились, спустя такое количество времени. Но до трeх лет маячил самый настоящий барьер.

«Что тогда произошло на самом деле?»

Мне всё время рассказывали, что мать, как только разрешилась мной, сразу отошла в мир иной, но… Но я никогда не подвергал сомнению эту информацию! Почему? Почему я первым же делом не проверил, кто она такая, когда появилась возможность?

— Всем встать, суд идёт! — выкрикнул пристав, как раз после того, как я вскочил со стула.

Остальные тоже последовали моему примеру, и в зал заседания прошёл статный мужчина с коротким мотком бакенбардов и длинным греческим носом.

— Прошу всех садиться.

Я опустился на стул, получив обеспокоенных взгляд Троекурской, и нахмурился, продолжая рассуждать над услышанным.

«Какой смысл было мне врать или это тоже провокация? Нет, не похоже на враньё. Наоборот, мне бы тыкали убийством мамы при любой возможности. Особенно дети… Но Фенечка и Алёна ни разу об этом не упоминали… Выходит, они тоже были не в курсе».

Судья объявил заседание открытым, назвал своё имя, номер дела и его суть. Потом секретарь разродился докладом, кто из вызванных лиц явился, а кто нет.

— Встань, — прошептала мне Марина.

— А, что? — я повернулся к ней и заметил, как судья смотрит на меня исподлобья.

Повертев головой, я увидел, что окружающие тоже не сводят с меня глаз, и поступил, как просила адвокат.

— Истец, подтвердите свою личность. Назовите полностью ваши фамилию, имя, отчество, дату и место рождения.

— Кхм, — я кашлянул, застыв на месте, но после затянувшейся паузы взял себя в руки и твёрдо произнёс. — Я Черноярский Владимир Денисович, родился в 1796 году, 13 числа месяца апреля, в городе Ростове.

Мне разъяснили мои права и попросили сесть, то же самое произошло и с ответчиком. Мой отец коротко ответил на вопрос судьи и подтвердил, что понимает весь оглашeнный ему список. Потом раздался торжественный стук молоточком и прозвучали следующие слова.

— Слушается дело по иску бастарда Владимира Черноярского к барону Дмитрию Черноярскому о признании прав на половину феодального владения и баронского титула. Слово предоставляется истцу.

Я нагнулся к Троекурской, придержав её за локоть, и прошептал:

— Сейчас ты должна поверить мне на слово. Куплены два человека: баронская вдова и капитан гвардии. Остальные кристально чисты.

— Ты уверен?

— На тысячу процентов.

— Вам нужно время на совещание? — строго поинтересовался судья.

— Нет, Ваша честь, — ответила девушка, соображая на ходу. — Я готова.

Марина встала за кафедру для прений, оттуда окинула взглядом аудиторию, посмотрела на сложенную рядом папку с бумагами и, кивнув сама себе, начала своe выступление.

— Милостивый суд, госпожа присяжные! Сегодня мы с вами будем вершить правосудие. Но прежде чем обратиться к статьям закона и сухим параграфам, я попрошу вас вернуться к его основе — к совести. Ибо дело, которое вам предстоит разрешить — это не спор о земельных наделах. Это даже не спор о титуле. Это дело о том, что значит быть отцом. И что значит — быть сыном.

Она вставила небольшую паузу, позволяя её словам повиснуть в воздухе.

— Вам будут предоставлены документы. Вам будут говорить о традициях, о святости рода и о почтении к родителям. И я попрошу вас за каждым этим громким словом увидеть простую, человеческую историю. Историю мальчика, которому едва исполнилось четыре года.

Она демонстративно повернулась ко мне, на мгновение встретившись взглядом, а потом обратилась к присяжным.

— Что вы делали в четыре года? Вас, наверное, баловали няньки, учили буквам, оберегали от сквозняков и страшных сказок. А этого мальчика в четыре года… вывезли из отчего дома и оставили в лесном хуторе. Не для закалки. Не для обучения. Его оставили там, как оставляют вещь, которая не вписывается в интерьер…

Адвокат моего отца, Аристарх Маркович, вклинился с ледяной вежливостью, не вставая с места.