Каждое слово било её, как хлыст. Она сидела, окаменев, не веря своим ушам.

— Мои попытки всё исправить? — её голос стал ледяным и опасным. — Я пытаюсь исправить НАС! Потому что ты его ломаешь! Ты разрушаешь всё, что у нас было! Почему?

— Потому что я не обязан тебе всё объяснять! — он остановился перед ней, его лицо было искажено гримасой боли и гнева. — Я не твой пациент, не твой проект для реабилитации! Я устал! Устал от этой… этой необходимости быть «правильным», быть «открытым», быть «благодарным», что ты ради меня карьеру бросила! Давит, блядь! Это всё на мне давит! — Он выкрикнул это, и в комнате повисла оглушительная тишина. Даже его собственное дыхание казалось ему слишком громким

Шторм увидел, как её лицо побелело, как будто с неё стёрли все краски. В её глазах, всегда таких тёплых и твёрдых для него, появилось что-то худшее, чем слёзы — разочарование. Глубокое, бездонное.

— Так вот в чём дело, — прошептала она, и её шёпот резал стеклом. — Моя любовь, моё решение, моё присутствие — это груз, который ты не хочешь нести. Я «давлю» на тебя. Превосходно.

— Я не это имел в виду… — он попытался отыграть назад, испугавшись той пустоты в её голосе.

— А что ты имел в виду, Марк? — она поднялась с дивана, выпрямившись во весь свой невысокий рост. — Объясни. Прямо сейчас. Потому что я слышала только одно: тебе надоела моя забота. Надоели мои попытки достучаться. После всего, что было. После того, как я отказалась от всего ради шанса быть с тобой.

— Не «ради меня»! — зарычал он, снова уходя в оборону через нападение. — Не вешай на меня это! Ты сама так решила! И теперь ты используешь это как рычаг! «Я ради тебя всё бросила, а ты…» Знакомый приём, да? Чувство вины — отличный клей для отношений!

Он сказал это, чтобы ранить. Чтобы оттолкнуть её ещё дальше, чтобы та боль, которая грызла его изнутри, наконец вырвалась и поразила кого-то ещё. И он добился своего.

Дилара отшатнулась, будто получила пощёчину. В её глазах вспыхнули слёзы, но она не дала им упасть.

— Ты… ты действительно так думаешь? Что я манипулирую тобой? Использую свою жертву?

— А что ещё? — он развёл руками, его жест был полон горького сарказма. — Вечно ты рядом, вечно ты «поддержи», вечно ты «я тут ради тебя». Может, хватит? Может, дашь мне просто… ПОДЫШАТЬ? ОДНОМУ! ДА, Я ПРИВЫК БЫТЬ ВСЕГДА ОДИН.

Он кричал. Кричал так, что, казалось, стены задрожали. Выпускал наружу всё, что копилось неделями: страх перед тенью Алёхина, ужас кошмаров, отчаяние от того, что он снова, как в детстве, беспомощен перед силами, которые могут уничтожить всё, что он любит. И вместо того чтобы сказать это, он обратил всю эту черноту против неё. Единственного человека, который любил его по-настоящему. Он даже не подозревал, что у него раздвоение личности после той самой травмы из-из «самоубийства» своей матери.

Дилара стояла, и её тело дрожало от сдерживаемых рыданий и ярости. Она смотрела на него, и в её взгляде больше не было любви. Было лишь леденящее презрение и боль, такая острая, что её почти было видно.

— Хорошо, — сказала она на удивление ровным, безжизненным голосом. — Хочешь дышать один? Получай. — Она развернулась и быстрыми, резкими шагами пошла в спальню. Он услышал, как хлопнула дверь.

Адреналин от ссоры медленно уходил, оставляя после себя тошнотворную пустоту и стыд, острый, как нож. Он стоял посреди гостиной, опустошённый, слушая, как из-за двери доносятся глухие, подавленные рыдания. Он сделал это. Назвал её любовь и жертву тягостью, манипуляцией, давлением. Стал тем, кого всегда боялся стать — тем, кто причиняет боль тем, кого любит.

Руки его дрожали. Он подошёл к барной стойке, схватил стоявшую там бутылку воды, но пить не смог. Его тошнило от самого себя.

Марк услышал, как дверь спальни открылась. Дилара вышла. Она не плакала. Её лицо было чистым, но опустошённым. В руках она держала свою подушку и одеяло.

— Что ты делаешь? — хрипло спросил он.

— Даю тебе пространство, — ответила она, не глядя на него. — Ты хочешь быть всегда один. — Она прошла мимо него, пахнущая слезами и холодом, и пошла в гостиную, к большому дивану. Она расстелила одеяло, положила подушку, всё с той же ледяной, автоматической точностью.

— Кошка, подожди… — он сделал шаг к ней.

— Нет, Шторм, — она обернулась, и её взгляд остановил его на месте. В нём не было ничего знакомого. Ни нежности, ни злости. Была только непроницаемая стена. — Ты всё сказал. Очень чётко. Я тебя услышала. Ты устал от меня. От моей заботы. Я не буду навязываться. С сегодняшнего дня мы соседи по квартире. Пока не решим, что делать дальше.

— Мы… мы что, всё типо? — он только сейчас осознал, во что превратил его гнев.

Она долго смотрела на него, и в глубине её глаз что-то дрогнуло — последняя вспышка боли.

— Я не знаю, Марк. Я не знаю, что «мы» сейчас. После того что ты сказал… — она сглотнула ком в горле. — Ты разбил что-то очень важное. Доверие. А без него… мы просто два одиноких человека, которые случайно делят одну крышу. Оставь меня. Пожалуйста. Я не могу на тебя сейчас смотреть.

Она легла на диван, повернувшись к спинке, накрывшись с головой одеялом. Жест окончательный. Жест отчаяния.

Вечер. Анжела, с потухшим взглядом, смотрела на сковороду, в которой нечто, напоминавшее курицу в сливочном соусе, приобрело угрожающий чёрный оттенок по краям. Она провела пальцами по вискам. День был адским: два сложных сеанса с тревожными хоккеистами, заполнение кипы отчётов.