Дилара стояла, как вкопанная. Она не дышала. Не чувствовала ничего. Сначала — абсолютную пустоту. Как будто душу вырвали одним махом. Потом — физическую боль, острую, режущую, где-то в районе сердца.

И это, наконец, заставило Марка оторваться. Он медленно, с трудом фокусируя взгляд, повернул голову к двери.

И увидел её.

Его глаза, мутные от алкоголя и страсти, встретились с её глазами, в которых застыл целый мир: любовь, доверие, надежда — и мгновенное, тотальное разрушение всего этого.

В его взгляде на секунду мелькнуло дикое непонимание, а потом — осознание. Ужас. Стыд, такой всепоглощающий, что он, казалось, физически сжёг бы его дотла. Он отшатнулся от Риты, как от раскалённого железа.

— Диля… — хрипло начал он.

Но Дилара уже не слышала ничего. Она повернулась и побежала. Не пошла — побежала. Через гостиную, спотыкаясь, налетая на мебель, к выходу. Её единственной мыслью было — бежать. Подальше. От этого кошмара. От этого предательства. От этого человека, который только что убил в ней всё.

Хлопок захлопнувшейся входной двери прозвучал в квартире, как выстрел.

Тишина в квартире Анжелы была другой. Не давящей, как в той, откуда сбежала Дилара, а скорее, обволакивающей, защитной. Ночь прошла в странном, тревожном полусне на раскладном диване в гостиной. Дилара не плакала. Она лежала, уставившись в темноту потолка, и чувствовала себя пустой. Совершенно, абсолютно пустой. Как будто после того взгляда, после той сцены, из неё вынули всё — сердце, душу, способность чувствовать что-либо, кроме леденящего онемения.

Утром, когда серый свет начал пробиваться сквозь шторы, она услышала тихие шаги. Анжела, с двумя кружками кофе в руках, осторожно села на край дивана.

— Не спишь?

— Нет, — голос Дилары прозвучал хрипло, чужим. Она медленно села, приняла кружку. Горячее стекло обожгло ладони, но это ощущение было далёким, как будто не её.

— Как ты?

— Пусто внутри.

Анжела кивнула, не требуя подробностей. Она просто сидела рядом, давая ту тихую поддержку, которая не требует слов.

Дилара пила кофе, и с каждой глотком горячей жидкости пустота внутри начинала заполняться чем-то другим. Не болью. Не яростью. А холодной, кристальной ясностью. Картина вчерашнего вечера стояла перед глазами, не как травмирующее воспоминание, а как факт. Как диагноз. Предательство. Конец.

— Я уезжаю, — сказала она вдруг, и слова прозвучали не как эмоциональный порыв, а как констатация. Как приговор.

— Куда? — спокойно спросила Анжела.

— В Тбилиси к родителям. — Дилара поставила кружку. Её руки не дрожали.

— Надолго?

— Не знаю. — Дилара посмотрела в окно, на просыпающийся город. — Возможно, навсегда. Возможно, пока не пойму… как дальше жить. Но я знаю точно — я не вернусь в ту квартиру. Никогда.

Анжела вздохнула. В её глазах читалось понимание и печаль, но не осуждение.

— А как же вещи? Твои вещи…

— Оставлю. Всё. Пусть выбросит. Мне ничего оттуда не нужно. Всё, что было там ценного… — она запнулась, впервые голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Всё, что было ценного, оказалось иллюзией.

— Ты уверена в этом?

— На все сто процентов уверена, — слабая тень улыбки мелькнула на её губах и тут же погасла.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Внутри не было ни злости на Марка, ни желания мстить. Было только огромное, всепоглощающее чувство утраты и отвращения. Отвращения к тому, во что превратилась её жизнь, её любовь.

— Он позвонил, — тихо сказала Анжела. — Ночью. Лёхе. Много раз. Лёха не стал брать трубку.

— И правильно, — отрезала Дилара. — Не надо. Пусть остаётся там, со своей Ритой.

В её голосе впервые прозвучала горечь. Острая, как осколок льда.

— Ты хочешь с ним поговорить? Хоть что-то сказать? — осторожно спросила Анжела.

— Нет. Ни одного слова. Всё, что нужно было сказать, я сказала своим уходом. А всё, что мог сказать он… он уже сказал своими действиями. Слова теперь ничего не значат. Вообще ничего.

Она встала, её движения были скованными, будто тело болело после тяжёлой тренировки. Но она выпрямилась.

— Мне нужно в аэропорт. Сегодня же.